Название: Сука должна умереть
Автор: Joe

Описание:
Донна Нельсон - популярная в школе девушка, справедливо носящая ярлык "суки". Бросив очередного бойфренда, она не рассчитывала стать последней каплей в море мужского терпения и не ожидала незамедлительной мести.
Донна Нельсон - сука и должна умереть, по мнению ее бывшего парня.
Только что-то пошло не так, и за отнятую жизнь обиженный бойфренд заплатил своей собственной, а Донне оставил на память только свое тело и кучу мужских проблем, которые заставят ее понять, каково быть парнем.

Пилотная глава
 Как ни странно, слухи о том, что человек не успевает понять, что происходит вокруг, когда умирает не своей смертью, оказались всего лишь мифом.
 Донна Нельсон успела понять, что ее толкнули под поезд, успела даже увидеть в глазах только что брошенного бойфренда ненависть, радость отмщения, а затем она увидела испуг и растерянность.
 Тянулось мгновение, как целый час, прямо как в кино, в замедленной съемке она падала с края перрона, вытянув вперед руки и задрав одну ногу. Почему-то в этот момент Донна думала о том, что все же не мешало заняться спортом и похудеть, потому что тяжелая задница неумолимо тянула ее вниз. 
 Вряд ли с тощей задницей она бы осталась стоять на краю, с которого ее толкнули, но сожаление от этого меньше не стало.
 Самым дурацким было то, что поезд все еще был далеко, а Спенсер успел передумать, пожалеть о сделанном и потому тянулся за ней в надежде схватить за руку. 
 Донна раскинула руки слишком широко, будто пытаясь схватиться за воздух, и бывший бойфренд катастрофически не успевал.
 Удар о рельсы она тоже почувствовала очень отчетливо, и сначала тупая боль пронзила спину, а затем затылок впечатался в холодную сталь, но ощущения были, как от кипятка, и перед глазами потемнело.
 Вот поезда Донна уже не увидела, закрыв глаза, чтобы моргнуть, и Спенсер на секунду пропал из поля зрения, стоящий на перроне и что-то кричащий. Из открытого рта как будто ни звука не доносилось, а глаза были вытаращены в испуге, волосы внезапно легли в потрясающую укладку. Они так не лежали, даже когда сама Донна пыталась выпрямить дурацкому бойфренду спутанные кудри.
 «Классная укладка, мудак…» - подумала она напоследок, закрывая глаза, а потом в груди что-то взорвалось или разорвалось, как если бы на нее сверху тоже вылили кипяток.
 «Какое-то я неудачное место выбрала, чтобы его отшить», - думала она, силясь открыть глаза, но ничего не получалось, и вокруг царила удручающая тишина, которая с каждой секундой становилась все более ироничной. Как будто кто-то просто ждал, пока до Донны дойдет, что произошло. Она слышала стук своего сердца, хотя оно не должно было биться по ее представлениям о смерти.
 «Какой, нахер, смерти?.. Я умерла? Я не умерла, вот она, я, думаю, мыслю, в смысле, рассуждаю… плохо рассуждала, раз все-таки послала его рядом с рельсами. Нет, можно было бы погулять и в парке, сказать там, но он бы разорался, как последний придурок, а если бы разревелся, было бы еще хуже, и тогда точно кто-нибудь нас бы увидел, а потом не получилось бы всем наврать, что это он меня бросил, и я – вовсе не коза. О, я его знаю, он даже гадостей про меня не стал бы говорить, ходил бы с рожей побитой дворняжки, и все бы его жале-е-ели, какая-нибудь заботаневшая лохушка дала бы ему. Думаете, он девственник? Да нет, он выезжает за счет своего сраного имиджа хорошего, средненького парня, в котором нет ничего дерьмового, но которого почему-то постоянно бросают телки. Суки, наверное, да? Меня бы тоже назвали сукой, а мне это не надо… было… не надо…
 Драть мою бабулю в жопу, я умерла. 
 Вот дерьмо».
 Воздуха, судя по ощущениям, совсем не осталось там, где по идее должны были находиться легкие. Донна не чувствовала собственного тела, она его даже не видела, не в силах открыть глаза, которых тоже не чувствовала. Темнота давила на веки, туда, где они должны были быть, а внутри все сжималось, как будто ее сворачивали, как мокрую тряпку, выжимая до капли кислород из дыхательных путей, чтобы потом встряхнуть и повесить сушиться.
 Ужас захлестнул возмущенное и угнетенное фактом смерти сознание как-то спонтанно, все мысли испарились, и Донна зашлась неощутимым и нематериальным кашлем, тараща глаза, чувствуя, как они должны от подобного лезть из орбит, хватаясь нематериальными руками за темноту и пустоту, ничего не находя, проводя по воздуху пальцами вхолостую.
 Ее засасывало куда-то вниз, как в огромное сливное отверстие на дне ванны, и она почти слышала звук, с которым спускают воду в туалете.
 «Я слилась», - подумала она в отчаянии, еще болтая неосязаемыми руками где-то над своей головой, но схватиться ни за что так и не вышло.
 В лоб, казалось, дали сиденьем от деревянной качели, на которой качаются вдвоем детишки с площадки за школой. Донна рухнула на землю, опрокинутая этим ударом, и опять ударилась затылком, захныкала, хватаясь за лоб. Голова раскалывалась, зато легкие наполнились воздухом при первом же вздохе, и она поняла, что даже забыла о том, как только что задыхалась.
 Не было темноты, пустоты. Под ней совершенно точно был пыльный асфальт, вокруг – прохладный воздух с запахом резины и чего-то технического, а тишина вдруг прервалась грохотом проносившегося мимо поезда. 
 Донна открыла глаза, тараща их снова, продолжая держаться за собственный лоб и глядя в небо.
 Небо было нежно-оранжевое, закатное, и по нему плыли кофейного цвета облака по направлению к мосту, под арку которого и промчался поезд.
 «Как я могу тут… если я… если…» - Донна запуталась, все еще таращась вверх, скорчив гримасу и не решаясь посмотреть по сторонам, но глаза сами собой подвигались влево, потом – вправо.
 Перрон был совершенно пуст.
 «Куда делся этот козел? Он что, убил меня и сбежал?! Теперь я еще и сукой буду?!» 
 Встать получилось легко и с первого раза, далеко не так, как обычно. Обычно Донна если и поднималась с земли, присев на нее во время перемены в школе, то ее шатало из-за контраста верхней половины тела и нижней. Сейчас же рука как-то сама, заведенная машинально назад, оттолкнулась от земли, и ноги спружинили, выпрямляя тело. 
 Донна пошатнулась, глядя по сторонам, а потом подняла руки, повернув их ладонями вверх, чтобы посмотреть, насколько они грязные. 
 Если к этому моменту в ее голове и появились какие-то смутные мысли, то теперь они исчезли бесследно, потому что взгляду предстали две слишком большие ладони, совсем непохожие на те, что Донна привыкла видеть. Они не были молочного цвета, они были розовыми с серым оттенком, с темными пятнами в основаниях пальцев, как будто смозоленные.
 «Вот дерьмо… вот дерьмо-дерьмо-дерьмо, вот дерьмо…» - повторяла Донна сначала мысленно, а потом начала шептать вслух, к собственному ужасу узнавая звучавший в ушах голос, но понимая, что он ей не принадлежал.
 Стоило пыльные руки перевернуть, как взгляд поранился о широкие, плоские пластины обкусанных ногтей с заусенцами по всему периметру, на широкие суставы и вены, выпиравшие на поверхность кожи.
 Взгляд сбился и упал на носки кедов, которые Донна тоже узнала. Они вечно были грязными, но сегодня оказались почти чистыми. Видно, Спенсер готовился к их свиданию и в честь такой радости почистил дурацкую обувь с надорванной подошвой. Вечно он одевался, как пугало, как гитарист гаражной группы, хотя ни собственного гаража у него не было, ни группы, ни даже гитары. 
 «О, теперь ясно, с чего он так распсиховался. Он же это дерьмо вылизал, а я, сука, взяла и кинула его. Как так, взрыв сознания», - ехидно подумала Донна, убрав руки и перестав на них смотреть. Взгляд поднимался выше, от сорок третьего размера обуви к голубым потертым джинсам, которые болтались на худых, зато длинных ногах, здорово отдававших кривизной, если смотреть на них сверху вниз.
 Со стороны так не казалось, Донна даже пожалела уже бывшего бойфренда. Несчастным он был, наверное, закомплексованным придурком.
 Несмотря на то, что понимание собственной смерти и внезапного возвращения к жизни было чистым, как вода в горном ручье, осознание происходящего не приходило ни в какую.
 Просто не умещалось в голове все то, что Донна вроде начинала собирать в огромную гору фактов, не хотелось процеживать их, как следует, сквозь трезвость ума и логику. 
 Не хватало решимости взяться за осмысление, поэтому она просто сделала шаг вперед и выглянула с края перрона.
 По лбу будто ударили снова, и тело само собой передернулось, давая еще более четкую картину того, что спереди сверху чего-то не хватало, а спереди снизу что-то было непривычным.
 На рельсах лежала сама Донна, ее голова повернулась в сторону заходящего за горизонт солнца, глаза были вытаращены, но взгляд казался сонным и ненавидящим в то же время. Срез шеи и позвоночника Донна разглядывала в полном ужасе, испачканное обрывками травы и пылью лицо выглядело ужасно. Промчавшийся по ее телу поезд отрезал не только голову, обдав ее грязью из-под колес, но и ноги сразу же под короткими шортами с модно торчавшими из-под штанин карманами. Карманы оказались длиннее штанин, но так и было задумано, раскрошившийся телефон лежал рядом, среди серых камней между шпал.
 «Какие у меня жирные ноги», - подумала Донна критически, разглядывая отсеченные ляжки, повернувшиеся ступнями к востоку.
 Рука поднялась к лицу мгновенно, зажимая рот, чтобы не дать вырваться крику, мало напоминавшему девичий визг, глаза опять полезли из орбит, ноги сами по себе начали отступать назад, за желтую линию, за которую нельзя было вообще заступать изначально.
 В голове все взрывалось, вслух Донна бормотала отвратительно знакомым мужским голосом что-то, типа «Не-не-не, не может быть, не может, не может, не может такого быть, не-не-не, я отказываюсь… не хочу… нет…» 
 Обычно она не могла спуститься по лестнице, не виляя задницей и не шатаясь на каблуках, а теперь бедра как-то сами вывернулись, ступни повернулись друг к другу пятками, шустро спуская тело по лестнице с перрона. Глядя перед собой вниз, Донна видела только ноги в голубых джинсах, обутые в чистые, но жутко поношенные кеды, а когда наткнулась на автобусную остановку, добежав до нее и чудом не запыхавшись, чуть не врезалась в толстый пластик ее ограждения. Отражение было мутным, но не узнать его было невозможно, времени на отказ верить оставалось все меньше, и осознание настигало с дикой скоростью.
 Этого не могло быть, но на нее из расплывчатого отражения пыльного пластика смотрел бывший. Черная футболка, голубые джинсы, широкие плечи, смазливая физиономия с фальшивым выражением вечной обиды на жестоких и циничных «сук», которые вечно его бросали. Торчащие на руках вены, слишком тощая задница, которую джинсы даже не обтягивали, не делали аппетитной на вид. 
 Донне не нужно было поворачиваться, поворачивать то тело, которым она управляла, чтобы знать, что именно такая задница у ее бывшего и была. Она насмотрелась на него за последние пять месяцев их «отношений».
 В кармане завибрировал телефон, черный, а не белый, как у нее, и она вытащила его дрожащими пальцами, посмотрела на экран. Нужно было срочно что-то делать, но мозг отказывался выдавать хотя бы один вариант.
 «Меня обвинят в моей собственной смерти. В моем собственном убийстве. Что за дерьмо? Чем я такое заслужила?!» - панически думала она, а потом все же приняла звонок и прижала телефон к уху.
 - Спенсер? Где ты? Ты сказал, что выйдешь всего на час, а потом вернешься, уже прошло два часа, мы без тебя садимся ужинать?
 - Ммм…
 «Миссис Хилл» так и не вырвалось из ее рта, который на самом деле ей не принадлежал. То есть раньше можно было сказать, что он ей принадлежал, потому что со Спенсером Хиллом она встречалась, но теперь они официально порвали, вот только рот Спенсера стал принадлежать ей в самом прямом смысле.
 - Мам?.. – с дурацкой вопросительной интонацией заблеяла она, не веря, что ей приходится слушать этот убогий голос даже после разрыва с бывшим. – Д-д-д…
 «Сука, давай же, тупая овца, давай, просто…» - она ударила себя по лбу основанием ладони, не жалея силы, и чуть не охнула. Так сильно она себя еще не била раньше.
 Как-то слишком много сил стало в руках.
 - Донна бросилась под поезд!! Мам, мне страшно! – завыла она, и тут будто трубопровод слез прорвало. Это были слезы ужаса, но не от того, что «Донна бросилась под поезд», а от осознания происходящего.
 Донне действительно было страшно даже повернуться и посмотреть на перрон, пустой и одинокий, над которым стремительно темнело небо. Там, покинутое солнцем и людьми лежало ее собственное тело, разрезанное на три части. Или даже на четыре, если считать каждую ногу по отдельности.
 - Что?.. Спенс, о чем ты говоришь? – миссис Хилл в растерянности задала гениальный вопрос, и Донна в очередной раз подумала, что мачеха Спенсера, которую он, как дурак, звал мамой на полном серьезе, все же была клинической идиоткой.
 - Мы… мы расстались, а она сказала, что если я не передумаю, она бросится под поезд, но его не было, я ей просто не поверил, ну, ты же знаешь Донну…
 «Нет, она не знает меня, поэтому она обязана подумать, что я дура и могла такое отмочить», - параллельно острила Донна над глупой теткой, которую всегда терпеть не могла, но которой улыбалась в лицо, весело щебеча и расспрашивая о кружке концептуальной литературы, который миссис Хилл посещала.
 - Иди домой, Спенсер. Сейчас же. Нам нужно поговорить об этом, но только дома, - помертвевшим голосом ответила миссис Хилл, и Донна сбросила звонок, неловко заталкивая телефон обратно в карман, поднесла руку к своему рту и прикусила кожу на пальце, и без того обгрызенную почти до крови.
 «С каких, блин, пор я грызу ногти?!» - в ужасе и с отвращением подумала она, сплюнула сквозь щель между зубов прицельно в куст, а потом уставившись на этот куст в недоумении.
 Это было так странно, но тело Спенсера еще помнило повадки и привычки хозяина, который вдруг его покинул.
 Подозрительно хотелось отлучиться в туалет по делам, и глаза Донны, то есть глаза ее бывшего в ужасе становились все более круглыми, вылезая из орбит при одной лишь догадке о том, что ей придется осмотреть не только руки и ноги этого тела.
 Донна это делала не впервые, конечно, но далеко не с такими целями.
 Оставалось только подавить безумное желание пойти и броситься под следующий поезд уже самой. Мешало сделать это только то, что по расписанию он должен был прийти через три часа.
 «На вокзале должна быть дамская комната», - подумала Донна, снова разворачиваясь к лестнице на перрон, а потом глядя на следующую, которая еле видна была вдалеке.
 Лучше все же пройти внизу, не приближаться к собственному трупу, оставшемуся на рельсах.
 «Или я дотерплю до дома? Кто его знает, вдруг он в детстве страдал энурезом?!» - Донна поморщилась и бодрым шагом вразвалку, странно шатаясь, направилась к дальней лестнице.

Глава 2
 Загвоздка была в том, что с каждым днем, каждым часом, каждой минутой тело трезвело и перестраивалось. Оно постепенно забывало привычные движения прежнего своего владельца, уже не повторяло на автомате его жесты. Даже мимика прежняя куда-то исчезла, и это Донну пугало в разы сильнее, чем все остальное.
 Но нельзя было сказать, что все остальное не приводило ее в истерический ужас.
 По городу уже ходили слухи о том, что Спенсер Хилл – настоящий ублюдок, всего лишь притворявшийся несчастным и вечно отвергнутым каждой из бывший подружек. 
 «Он довел ее до самоубийства!»
 «Да нет же, он сказал ей, чтобы она прыгнула под поезд!»
 «Да нет, это она сказала, что прыгнет, если он не передумает с ней расставаться, а он сказал, что ему пофиг, пусть прыгает!»
 «Да это вообще он сам ее толкнул, стопроцентно, камер в той части вокзала уже нет, чем он докажет, что это не так?!»
 «Но у нас же презумпция невиновности, они не доказали, что он виноват, его даже не допрашивали всерьез, видели его мамашу?! Она так себя вела, как будто это он там умер, а не Донна!»
 «Хотя, она той еще сукой была, мало ли, что там произошло…»
 Донна не знала, что делать – радоваться или впадать в припадок. С одной стороны, большинство просто ненавидело Спенсера, а она и сама была от него не в восторге, и это действительно он ее толкнул. Нужно было радоваться. 
 С другой стороны, некоторые были рады ее смерти, и это удручало по-настоящему. 
 Но гораздо сильнее удручало то, что теперь у нее не было возможности посмеяться и поглумиться над Спенсером вместе со всеми. Не столько потому, что она была мертва, и у нее в любом случае не было бы такой возможности, сколько по причине того, что она сама была в его теле.
 Не хотелось выходить за порог комнаты, не то что дома, потому что Донна не была идиоткой, она чувствовала, как все будут пялиться, как все взбесятся. Она проводила сутки напролет в комнате, которую посещала не так уж и редко раньше, на кровати, на которой они со Спенсером кувыркались вначале самозабвенно, а под конец – лениво и неохотно. Все вокруг пахло им, все вокруг просто было им, а Донна в ужасе замечала, что ей не хотелось вернуться домой.
 Ей хотелось снова обладать своим телом, она его обожала, никогда на него не жаловалась всерьез, ни за что бы не согласилась поменяться даже с супермоделью, будь у нее выбор. Но домой ей не хотелось. Вечно это занудство, тряпка и алкоголичка мать, которая скрывает свой алкоголизм за любовью к «коктейлям», вечно занятой отец, который порой находил время на то, чтобы заметить, что ей неплохо бы поискать себе бойфренда постарше, а не ровесника. 
 «Иначе кто будет платить за тебя, когда закончишь школу?» - спрашивал он, посмеиваясь, расправляя газету по утрам и вчитываясь в заголовки.
 Невозможно было отличить шутки от серьезных заявлений, и Донне это не давало спокойно спать по ночам. Ее что, собираются выгнать после выпускного из дома? Отцу даже не приходит в голову, что она сможет поступить в какой-нибудь колледж, пусть и не самый крутой, пусть даже в их городе, что значит упасть на самое дно?
 Он что, такого высокого мнения о себе и такого низкого о ней, что уверен в необходимости сплавить ее кому-то на шею? 
 Она чувствовала себя так, будто родной отец ее называл проституткой.
 Теперь же эта проблема исчезла, и Донна не чувствовала никакого сожаления о том, что не могла увидеть родителей, не могла проводить с ними унылые дни, как раньше. Захлестывало счастье, ведь не нужно было терпеть их больше, ведь она лет с четырнадцати была вполне самостоятельной, а о родительской любви не помнила лет с восьми, не позже. 
 «Как будто я что-то потеряла от этого, пффф… подумаешь. Ничего», - думала она, лежа в полной темноте комнаты Спенсера, обустроенной в темно-синих и белых тонах. Это было тоже занудством, но Донна успела перетряхнуть всю комнату на предмет гадких деталей, вроде свернутых в комки носков, окаменевших от спущенной в них спермы. Занавески, кажется, спермой тоже не воняли, вообще не было никаких следов гадкого, типично мужского способа развлечься.
 Есть практически не хотелось, Донна все время думала о своей диете, не в силах привыкнуть к тому, что худеть ей теперь необязательно, у Спенсера и так не за что ухватиться. Его нога в обхвате бедра была такой же, как ее рука в обхвате плеча, так что Донна могла разойтись и набить чужой желудок, как следует.
 Ее что-то останавливало. Возможно, то, что еду приносила мачеха Спенсера, которая вела себя, как настоящая мать. Можно было понять, почему Спенсер так ее любил. 
 Отец, такой тряпка и ломовая лошадь, очкарик к тому же, вовсе не лез к сыну в комнату, что Донну радовало неимоверно. В отличие от ее отца, который не умел разговаривать с детьми, отец Спенсера хотя бы не тешил себя иллюзиями по этому поводу и не был уверен в том, что умел абсолютно все. Он не был педагогом, знал об этом и не лез, отдав все права жене, руководящей в этой семейке.
 Все равно чувствовалось его волнение, ощущалась безмолвная забота, и Донна получила фору, могла временно расслабиться в окружении этой защиты и спокойствия. Можно было сконцентрироваться на том, во что она ввязалась или просто была ввязана.
 «Я в полном дерьме», - думала она, кусая подушку и шмыгая носом, полным соплей, хлюпая им, скорчившись в подобие эмбриона под одеялом.
 На улице уже становилось холодно, осенние праздники подходили к концу, и хотя последние четыре дня перед ними Донна тоже пропустила из-за «происшествия», ей все равно было мало этого времени, чтобы прийти в себя и осознать хоть что-нибудь как следует. 
 То есть осознание пришло давным-давно, еще возле автобусной остановки перед вокзалом, но привыкнуть никак не получалось, и Донна страдала, понимая, как смешно выглядела.
 «Представляю, что эти придурки подумали бы, увидев, как их ненаглядный Спенсер лежит тут… и ведет себя… как девка…» - пыталась она развеселиться, глумясь над бывшим, но не получалось, потому что причиной смешного вида Спенсера была она сама в его теле.
 «Мои сиськи… мои великолепные сиськи…» - страдала она, прижимая ладони к абсолютно плоской груди, не чувствуя никаких выпуклостей, естественно, и от этого лицо кривилось в отчаянии. Нечего было сжать по привычке, не на что нацепить кружевной бюстгальтер с «поддержкой», нечего показать в камеру, фотографируясь на телефон сверху вниз, с вытянутой руки. Перед зеркалом сниматься тоже не получалось, потому что Донне хотелось разбить его с криком, вломить по нему ручкой от расчески, а потом начать крушить ванную, которая, к счастью, у Спенсера была личной, со входом прямо из комнаты.
 Можно было часами торчать в ней, сидя в наполненной ванне и зажмурившись, чтобы не видеть квадратные коленки, волосатые ноги, огромные ступни и еще много чего, чем Донна предпочла бы «владеть» косвенно.
 Она могла раньше говорить, что все «причиндалы» бойфренда принадлежали ей, и это было в каком-то смысле правдой, но от этого желания поменяться телами у нее не появлялось.
 Она гладила себя по бокам, а потом содрогалась от отвращения, понимая, что трогает не себя, не чувствовала под руками никаких изгибов, натыкалась на сплошные кости и впадины, а стоило сунуть руки между ног и зажать их бедрами, сжимая в горсть все, что там было вместо привычного и аккуратного, просто слезы выступали на глазах.
 Донна рыдала не меньше получаса в последний день перед тем, как снова должна была отправиться в школу. Во-первых, она была не самой умной, и школа сама по себе была для нее кошмаром. Во-вторых, Спенсер был гораздо умнее, и она не знала, как объяснить то, что он внезапно отупел.
 В-третьих, она замечала, что с каждым днем, проведенным взаперти, тело теряло привычные манеры, и Спенсер начинал ходить, как она – виляя тощими бедрами без намеков на округлость, приподняв полусогнутые руки, будто на предплечье висели ручки женской массивной сумки, чуть приподнявшись на носочках, как если бы он стоял на каблуках.
 Это было ужасно, это было провалом, это пугало до такой степени, что доводило до повизгиваний в ванной. Благо, их заглушала музыка, а в доме Хиллов все хранили молчание и включили терпение, потому что «горе Спенсера по гибели подружки» было невероятным.
 Совсем недавно Донна оставила у бывшего дома свой блеск, и теперь она сидела в ванне, согнувшись, ссутулившись, как зачарованная, мазала липким розовым блеском чужие губы. Ощущения были родными, знакомыми, успокаивали, но стоило открыть глаза и повернуть голову, чтобы посмотреть в зеркало, во взгляде появлялось отвращение.
 Надежды на то, что можно было превратить Спенсера в подобие себя, обосновав это тотальным трауром и забив на всеобщее мнение, осуждение и так далее, рухнули. Спенсера просто нельзя было сделать таким же, какой была Донна при жизни. 
 Он не входил в список парней, которым достаточно было просто накраситься, одеться в женскую одежду, чтобы любой парень на улице перепутал с девчонкой.
 Конечно, при определенных усилиях Спенсер стал бы таким, но тогда он был бы страшной, «на любителя» брюнеткой в парике. Донна этого не хотела, она предпочитала позорить его, выставляя тупицей перед учителями, неудачником перед одноклассниками и ничтожеством перед девчонками.
 Она просто не представляла, как вести себя со всеми, с кем Спенсер общался. С другой стороны, у него и друзей-то практически не было, только пара знакомых кретинов из параллельного класса – задрот и ботаник, классическая пара в сочетании с романтичным неудачником, вроде Спенсера. Они втроем составляли идеальную компанию, но у них была своя жизнь, а он ими пренебрег, как только завел отношения с Донной, и дружба провалилась.
 С момента смерти Донны никто не звонил и не писал Спенсеру, если не считать гневных заявлений на Фэйсбуке о том, что он – мерзавец и подонок, бессердечный ублюдок и много кто еще. Донна смеялась, злорадствуя, но потом переходила на плач и на вой, осознавая в очередной раз, что теперь не может в полной мере насладиться испорченной репутацией Спенсера.
 Ей придется жить с этой репутацией. Она испортила ее. То есть Спенсер сам испортил свою репутацию, убив собственную подружку, но почему-то расплачиваться за это придется именно подружке, ей, Донне.
 Она не понимала, за что ей это, за что она должна была испытать на себе и предсмертную панику, и последствия совсем даже не ее поступка.
 Она уже даже не уверена была, что все это дерьмо лучше смерти.
 «Может, лучше бы я просто сдохла тогда?.. А он бы парился с этим всем. Парился, как хотел, вот меня бы это вообще не касалось. А теперь мне не просто придется париться с тем, что я – ублюдок, которого все презирают и подозревают в убийстве, теперь мне придется париться с тем, что у меня в трусах не родная мохнатка, а чертов… чертов… маленький… стремный… стручок», - Донна опять зарыдала, сжимая упомянутые органы в руках и согнувшись, уткнувшись лбом в колени, испачкав ноги блеском с губ.
 - Хватит ныть, - сама себе повторила она чуть не в тысячный раз, но теперь не мысленно, а вслух, и это вдруг подействовало. Услышав низкий, ровный и злой от отчаяния голос, Донна даже перестала хлюпать носом, подняла голову и снова посмотрела в зеркало. На лоб и на глаза упали быстро высыхавшие в теплом помещении волосы, сами по себе закручивавшиеся в кудри. Розовый блеск на подбородке и щеке смотрелся дико и омерзительно, так что Донна с остервенением потерла тыльной стороной руки лицо, стирая его.
 - Ты не нытик. То есть ты-то – как раз нытик, чмо бесхребетное. Но ты – не ты теперь, ты – это я. А я – не нытик. Никогда не ною, и все об этом знают. А уж если я – это ты, или ты – это я… не знаю… то неважно, кто там ты, пока я тут, даже если навсегда, ты не будешь нытиком. Я не нытик, - повторила Донна, повернувшись в ванне, чтобы не сводило шею. 
 Голос звучал не так, как обычно звучал у Спенсера, совсем потерял те нотки, что обычно проскальзывали у него. Он успокаивал, и это не могло не радовать.
 - Похороны ты пропустил, теперь все будут считать тебя бездушным козлом. Пусть. Пусть ты будешь бездушным козлом, это лучше, чем если бы я тебя бросила. В смысле, это лучше, чем если бы все узнали, что я тебя бросила. Нет, это ты меня бросил. Это я бросил себя, да, это я бросил Донну, я – не Донна, я – Спенсер, я бросил Донну, а она бросилась под поезд, тупая курица, жирная глупая сука, неудачница и шлюха, бесперспективная идиотка, типичная потаскуха, крашеная дура и стерва. Еще я на похороны пойду к какой-то дебилке, - кривляясь, щурясь при этом для убедительности, пялясь отражению в глаза, бормотала Донна губами Спенсера. Бормотал сам Спенсер, точнее.
 - Давай, кончай ныть, ты же мужик, - сообщил он сам себе, а потом Донна не выдержала и чуть не захрюкала от смеха. Она – мужик. Надо же. Но стоило встать в ванне и снова посмотреть в зеркало, как смеяться расхотелось.
 Она действительно была мужиком, в прямом смысле, что бы ни было у нее в голове.
 При мысли об этом ей вдруг стало страшно и неуютно.
 «А как я могу быть девчонкой, если у меня нет тела? Я была девчонкой только потому, что у меня было девчачье тело, а теперь-то его нет. У мыслей ведь нет пола. Педики же думают так же, да? А те, которые красятся под баб, у них же на уме то же самое, что у баб. Они ищут мужиков, чтобы… ну… они хотят, чтобы за них платили везде, чтобы их водили по свиданиям. Получается, у их мыслей пол женский, а тело у них мужское? Как у меня? Только я не собираюсь превращать Спенса в посмешище. Нет, это было бы забавно, конечно, но чувствовать, как его презирают, как на него пялятся, буду все равно я. Не очень-то это… вдохновляет…
 Так, значит… я педик. Пока что я думаю, как педик. Как крашеный педик, хотя снаружи не накрашен, вроде. Донна, думай, как мужик… то есть Спенсер. Фу, ну и дурацкое имя, всегда раздражало, тупое такое. Неважно. Спенсер, думай, как мужик. Ну, или хотя бы как обычный педик. Который трахает пацанов. Ух, как тебя возбуждают попки, да, мудак? Попки. Члены. Бицепсы. Пресс. Щетина… во-о-о-от, парень, уже гораздо лучше, тебя ведь это реально возбуждает. Только потому, что я люблю это все. Я люблю, а тебя возбуждает, ха-ха-ха, оборжаться можно. Так тебе и надо, убожество. Блин, это начинает меня пугать. Я любила члены потому, что мне положено было их любить, потому что у меня была моя драгоценная, но без тела-то я никакая не девчонка, и мне не надо их любить. А я все равно люблю. И я даже в теле мужика люблю члены. И я, получается, педик. Получается, если бы он оказался на моем месте, я бы стала лесбиянкой?.. Ну, то есть текла бы при виде девчонок, потому что он бы возбуждался при их виде? 
 Какой.
 Кошмар.
 Отвратительно.
 Члены, Донна. Попки, пресс, бицепсы. Да-а-а, Спенсер, молодец, где там наш Спенсер-младший. Блин, интересно, а это правда, что парни дают прозвища своим… я не знаю, как он тебя звал, но у меня ты будешь Спенсером-младшим. Слышал? Конечно, ты все слышал, ты же тоже, смотрю, уже чувствуешь, как мы со Спенсером-старшим любим члены. О-хо-хо, бац-бац-бац, какой смешной звук», - Донна вынудила тело ее бывшего повилять бедрами, заставляя полувставший член биться по бедрам с увлекательным звуком. Прикушенная губа не помогла сдержать смех, и Донна все же развеселилась.
 «Ой, не могу… спасибо, господи, что я шлюха, я хоть знаю, как они там… наяривают. Задроты несчастные. Ну... приступим», - переступив через край ванны и сев на него, Спенсер потянулся к флакону с чем-то. Донна присмотрелась, поражаясь тому, как улучшилось ее зрение. Она сама носила линзы при жизни, а вот Спенсер за таким замечен не был, у него не было даже очков для зрения.
 - Сойдет, - пожал он плечами, разглядев флакон, и выдавил от души его содержимое на ладонь, растер второй как следует.
 «Поверить не могу, я наконец пойму, что в этом такого офигенного… о, черт! Может, я теперь даже узнаю, как это – когда у тебя берут в рот?! Вот хрень. Вот хрень, не представляю, кто может согласиться отсосать у такого убожества, как Спенсер, но… но я же согласилась. Значит, все зависит теперь только от меня. Теперь-то ты, дружок, не будешь таким ничтожеством. Я об этом позабочусь. Пусть ты и будешь любить попки и члены, никто об этом не узнает. Ты будешь просто… игнорить шлюшек, потому что я не лесбиянка, и динамить мужиков. Вот с этим могут быть проблемы, потому что нам за такое набьют рожу, но я постараюсь поосторожнее. Ведь это теперь моя рожа», - продолжая держаться за член левой рукой, правой Спенсер потрогал свой подбородок, властно поворачивая лицо влево, потом – вправо, разглядывая его в отражении. Он подвигал бровями, сверкнул глазами. «Да, мужик. Ты будешь хорош. Ты будешь супер-хорош и мега-неуловим, чтобы нас с тобой не поймали и не отмудохали где-нибудь за сараем. Я-то знаю, как у вас там все устроено, можешь не сомневаться. Можешь не бояться за свою рожу, где бы ты сейчас ни был, говнюк».


Глава 3
 На деле все оказалось не так легко, как Донна представляла. Она и не рассчитывала на то, что все обойдется без приключений, но что будет настолько сложно, даже вообразить себе не могла.
 Возможно, насчет ориентации она ошибалась, или у мыслей все же не было предпочтений. Были только ограничения, продиктованные телом, которого у нее теперь не было. Было другое, и ограничения исчезли.
 Вокруг толпами шагали абсолютно голые одноклассницы и девчонки помладше.
 Донна боролась с желанием умереть, остановившись в проходе между шкафчиками и питьевым фонтанчиком.
 «Бред какой-то… бред… этого нет, сгиньте, коровы…» - повторяла она мысленно, зажмурившись и подняв к лицу руку, благо теперь ее размера хватало, чтобы закрыть половину лица, а не только глаза.
 Потеря зрения отозвалась резким обострением обоняния, и в нос ударил запах духов отовсюду. Духи, сладкие и горькие, свежие и приторные, тяжелые и невероятно нежные, дезодоранты во всем их разнообразии. Во все это не вмешивались мужские запахи, которые Донна привыкла чувствовать при сильном приближении к одноклассникам.
 Теперь ей не нужно было даже приближаться, а кто-то прошел мимо, задев ее поднятую руку длинными, пушистыми волосами, обдав ароматом духов.
 Фантазия включилась мгновенно, и Донна даже поразилась тому, каким богатым вдруг стало воображение. Она открыла глаза и выглянула в щель между пальцев, уставилась вслед уходившей девице. Первогодке старшей школы, еще какой-то не совсем оформившейся и тощей, но виляющей задницей на все двадцать лет, не меньше.
 Взгляд, быстро опустившийся от затылка к заднице, на ней и застрял, наблюдая за движением половинок, обтянутых джинсами. Широкий пояс, над ним – голая полоска тела, загорелая кожа, выше – черная кружевная майка, на шее – цепочка.
 Достаточно было моргнуть, чтобы осталась только цепочка, а первогодка пошла дальше абсолютно голой, и Донна видела каждую неуловимую складочку ее тела, и тянуло не просто потрогать, а наброситься и сделать что-нибудь жестокое. Судя по разрывавшей изнутри волне жара, хотелось сломать этой случайной жертве воображения все кости, зажать рот рукой, придавив затылком к полу, подавив сопротивление, и изнасиловать в самой откровенной форме.
 «Прямо на полу. В коридоре. В школьном коридоре. Я больная. Я лесбиянка и я больная. То есть, по идее, я не совсем лесбиянка, это не мои мысли, это же даже не мысли, это инстинкты. Правда? Инстинкты, конечно. Они не поддаются мысленному контролю. Я думаю членом, а не головой сейчас. Все в порядке, так и должно быть, не мне удивляться же».
 Судя по неловкости, с которой первогодка замедлила шаг, отстав от своей подружки и поправив волосы, она почувствовала взгляд «в спину». Того, что она оглянется через плечо, неумело выстрелит взглядом из-под опущенных ресниц, Донна просто не ожидала.
 «Вот шалава», - подумала она с отвращением, а потом взгляд первогодки прошелся по телу Спенсера с головы до ног и обратно, и Донна почувствовала непреодолимое желание открыть рот и высунуть язык, тяжело дыша, как собака.
 «Вот дерьмо…» - в ужасе закончила она мысль и демонстративно отвела взгляд, так что смотрелось это весьма надменно. Спенсер с усилием оторвался от стены, с которой уже породнился, и пошел неторопливо в противоположную сторону.
 «Так. Не торопясь, не виляя жопой, ведь у него нет жопы. Спокойно, вразвалку, пятка к пятке, шаг не слишком мелкий, но не широкий, я же не на подиуме. Отставив плечи назад и наклонив башку, как эти… сильно крутые ходят… шею не вытягивать, просто пялиться в пол. О, тетрадь, чудесно, я смотрю в тетрадь, он смотрит в тетрадь, он очень заинтересован учебой, ну надо же. Надо срочно зайти в канцелярию и поменять хотя бы то, что еще возможно, где остались места. Должны же быть какие-то на искусстве и обществознании, этике… туда же никто не хочет. Если только не подумали тоже, что там нихрена делать не надо, и не навалились все вместе. Но наш класс был забит, так что не может быть, что все забиты».
 Пялясь себе под ноги, на носки начищенных новых кедов, Донна не сразу заметила чужой взгляд. На этот раз это была второгодка, натуральные рыжие волосы подтверждались веснушками по всему лицу, по шее и по плечам, даже по груди, видной в вырезе майки.
 «Почему я их раньше не видела здесь?..» - Донна даже удивилась, подняв взгляд и столкнувшись им с чересчур заинтересованной девчонкой.
 Стоило моргнуть всего раз, и майка исчезла, а за ней пропал и красный бюстгальтер, остались только тяжелые буфера с бледно-розовыми, огромными пятнами сосков, как и у многих рыжих. Мягкий живот чуть свисал над краем ажурного белья, слишком врезавшегося в тело и подчеркивавшего пухлые бедра неестественно белого цвета.
 Раньше Донна смеялась над такими, считая, что всем нравятся только загорелые блондинки с упругими задницами, которой она сама никак не могла добиться.
 Теперь же у нее чуть не потекла слюна из приоткрывшегося по волшебству рта, а глаза остекленели при взгляде на ложбинку, прикрытую этим маленьким лоскутком кружева.
 Еще раз моргнув, Донна сняла с незнакомой второгодки и трусы тоже, убедилась в том, что рыжие были рыжими везде, а потом почувствовала срочную необходимость сбежать куда-нибудь из-за напряжения в бедрах.
 «Как он жил с этой херней?!» - застонав про себя, Донна только закатила глаза Спенсера и вломилась в канцелярию, тяжело и глубоко дыша, втягивая в себя воздух, охлажденный кондиционером.
 - Здравствуй, Хилл, - поприветствовала прославившегося за осенние праздники выпускника секретарша завуча. Зрелая тетка с двумя, если Донна ничего не напутала, детьми подросткового возраста.
 Выщипанные в слишком тонкие нитки брови были дорисованы карандашом безупречно, тонкие, вечно поджатые губы оказались подкрашены сегодня красной помадой, а под черным пиджаком, казалось, не было совсем ничего. Огромный бюст, отвисший и выглядевший, как настоящее вымя, приковал безумный взгляд на минуту, не меньше.
 - Что-то хотел? – в недоумении уставилась на Спенсера секретарша. – Что это? План занятий?
 - Д… Да, - выдавил Спенсер, а Донна сглотнула, ненавидя происходящее до дрожи в подгибающихся коленках. Очень хотелось поговорить с секретаршей, как раньше, по-дружески, как будто они были бывшими одноклассницами, а не ученицей и зрелой женщиной.
 Правда в исполнении Спенсера это выглядело бы не просто странно, а чистым издевательством, и Донна, судорожно соображая на эту тему, все понимала.
 «Ты просто Эдвард Каллен, представь себя им. Почувствуй себя вальяжным ублюдком. Хотя нет, он же не был вальяжным ублюдком. Черт, кто был?!» 
 Спенсер навалился локтями на стойку, перекрестил лодыжки и взглянул на секретаршу из-под челки. Ее взгляд сменился с материнского на настороженный и недружелюбный, подозревающий о готовящейся шутке по поводу ее выпиравших достоинств.
 Спенсер был не таким, она знала, но кто мог сказать наверняка, что с ним случилось после смерти подружки. Он уже выглядел не так, как раньше.
 - Вы знаете, мне бы хотелось отписаться от занятий в этих классах, вот здесь, я отметил крестиками, и хотелось бы записаться к вот этим учителям. В их классах еще остались места?
 Секретарша прищурилась, но лист с планом взяла, вгляделась в него, а потом снова уставилась на Спенсера исподлобья, поверх очков с узкими прямоугольными стеклами.
 - Тут почти все отмечено, оставлены только основные.
 - Вы наблюдательная, - Спенсер осклабился, томно опустив ресницы и снова подняв их, но не до конца.
 Донна глумилась, разрываясь изнутри от смеха, но происходящее ей не могло не нравиться. В этом было что-то извращенное, но комичного было явно больше.
 - Еще три дня до конца сроков… по идее, ты можешь поменяться, но… зачем было записываться на эти предметы, чтобы потом от всех отписаться? – секретарша пожала плечами, подчеркнутыми наплечниками, которые прятались под пиджаком. Она поискала что-то в своем компьютере и подняла нарисованные брови. – Свободные места есть во всех. На этике вообще только шесть человек, но…
 - Замечательно. Понимаете, я бы не стал меняться, но у меня есть свои причины, - Спенсер вздохнул, и выражение его лица стало по-настоящему печальным. Губы секретарши невольно поджались, а брови прогнулись, встав «домиком» от жалости.
 - Понимаю, о чем ты. Без проблем, сейчас я поменяю твое расписание, подожди минутку. Распечатать новый план?
 - Да, пожалуйста, - Спенсер снова улыбнулся так широко, как только Донна смогла растянуть чужие губы.
 Пока все шло почти без проблем, но она не тешила себя надеждами на то, что основные предметы получится сдать так же легко, как это делал Спенсер. У него никогда не было проблем с точными науками, а вот у Донны они были. Серьезные проблемы.
 Секретарша скрылась в глубине помещения, в которое можно было заглянуть только со стойки, и Спенсер повис на ней, облокотившись окончательно, чтобы не напрягать драгоценные ноги, которые и так уже устали от непривычной постановки при ходьбе.
 Дверь кабинета директора со скрипом приоткрылась, и директор, напоминавший отполированный шар для боулинга в костюме, вытянул руку, придерживая эту дверь для выходившего. Глаза Спенсера округлились, Донна с удивлением узнала, что ее брат, оказывается, бывал в кабинете директора.
 «Что нытик забыл там?..» - в недоумении подумала она, поморщившись, и Спенсер отвернулся, принялся копаться в листочках для записей на стойке секретарши. Взгляд все равно косил в сторону младшего брата и директора, который был ниже даже невысокого второгодки. Он выговаривал за невнимательность на уроках, за посторонние вещи на занятиях и размахивал какой-то толстой, но малоформатной книжицей. 
 «Господи, когда это чучело повзрослеет. Комиксы. Ну еще что? Солдатики? Человек-паук?» - думала Донна с сожалением.
 Ее брат с надеждой смотрел на томик в пухлой, короткопалой и покрасневшей от давления ручонке директора, не отрывая взгляда, но совершенно не слушая при этом нотации.
 - Ты понял меня? Я ведь как лучше делаю, - директор наконец закончил, достал платочек из кармана и протер лоб по контуру остатков волос на голове. – Держи свою ерунду, - швырнул он без особой злобы, но с достаточной силой томик, и тот врезался младшему Нельсону в грудь со шлепком.
 - Зашибись, - откомментировал тот, как только дверь кабинета закрылась, скрыв за собой перевозбужденного школьного тирана. 
 - Вот, держи план, имена учителей, список расположения парт… - секретарша вернулась, и Донна очнулась от размышлений о деградации своего родственника. Бывшего родственника, судя по огромной разнице в ДНК теперь. – Всего хорошего. Не опоздай, - уже сквозь оглушительный грохот звонка пожелала секретарша, Спенсер в последний раз с сожалением заглянул ей в вырез пиджака и отвернулся, сгребая все в потрепанный черный рюкзак. Он сделал только шаг вперед и умудрился наткнуться на брата Донны, так что она успела испугаться, столкнувшись с ним взглядом.
 - Хрен ли встал, такой широкий? – выпалила она, но голосом Спенсера это получилось не капризно, а грубо, так что ее собственный брат опешил, посмотрев по сторонам.
 - Извини. Спенс. Не думал, что ты пойдешь сюда, а я пойду туда, так что… - начал он путано извиняться, показывая пальцами то в сторону дверей на улицу, то в сторону дверей в здание, но во всех этих извинениях проскальзывала плохо скрываемая ирония. Надменная насмешка, даже издевка. Как будто Спенсер был жутко тупым хамом, а он, Ноа Нельсон, был идеальным человеком с безукоризненным воспитанием и безупречным поведением.
 «Пошел нахер», - подумала Донна по привычке, прекрасно зная, как с ее братом обращались абсолютно все.
 Как с кактусом на подоконнике. Его забывали полить, но он от этого не засыхал, а иногда о нем вспоминали и заливали так сильно, что он начинал гнить.
 - В подготовишках звонок уже прозвенел, топай, - Спенсер кивнул на дверь в здание, и брат Донны снова поморщился. 
 - Как скажешь. Кстати, мне жаль, что у тебя больше нет подружки.
 Донна опешила, потеряв дар речи, и Спенсер уставился на ее брата с открытым ртом, тараща глаза, сдвинув брови.
 «Какого хрена с ним не так?..» - пронеслась мысль. Обычно Донна избегала общения с родственником, как только появлялась такая возможность, а возможностей было огромное количество, и в итоге они не общались абсолютно. Теперь же пришлось столкнуться с братом, как с личностью, а не с надоедливым элементом, шарахающимся по ее дому.
 «Подружки? Подружки?! Сукин выродок, прости, мама».
 - Она вообще-то сестра твоя. Была, - воспитательным тоном заметил Спенсер, взглянув свысока.
 - О, правда? Действительно. Я просто не всегда об этом помню… - бормоча себе под нос все с той же иронией ответил брат Донны, листая свои комиксы и корча рожи, будто был очень удивлен новостью о родстве с покойницей. – Должно быть, я просто в шоке пока.  
 - Как тебя зовут, кстати?.. Не помню… - притворился Спенсер, Донне просто хотелось уколоть брата побольнее. Его никто и никогда не замечал, он к этому явно привык, но это вовсе не значило, что его это устраивало.
 Ткнуть никто не мешал.
 - Впрочем, неважно, - Спенсер пожал плечами, так и «не вспомнив» нужное имя, не дав брату Донны даже ответить.
 Тот, казалось, не удивился.
 - Кто бы сомневался, - вздохнул он и собрался уже уходить, как Донне прищемило хвост самолюбия, и она сама удивилась, с какой скоростью и ловкостью рука Спенсера выхватила из рук брата книжку. 
 - Возьму почитать, бро, - выдал он скрипучим голосом, напоминавшим какой-то дикий гибрид частот Спенсера и интонаций Донны. – А то на этике скучно.
 Ноа завис, как-то странно округлив глаза, будто его этот план совсем не устраивал. Не устраивал даже больше, чем мог не устраивать человека, у которого отобрали какой-то дурацкий комикс. Это было странно, и он только пару секунд постоял, пялясь на Спенсера и чуть приподняв руки, будто собираясь отнять книжку.
 Он знал, что не получится, Донна в теле Спенсера тоже это знала и наслаждалась тем, как подчинялось порой это тело даже малейшим ее желаниям. Оставалось надеяться, что оно не будет вытворять такие же фокусы при мыслях об изнасиловании первогодок.
 - Гуляй, - кивнул Спенсер снова в сторону дверей, и брат Донны покосился на секретаршу за стойкой, поймал ее укоризненный взгляд, опустил голову и ушел с тяжелейшим на свете вздохом.
 - Что за дерьмо… - проворчал Спенсер, вздрогнул, стоило Донне вспомнить о секретарше за его спиной, и тоже пошел в здание, листая дурацкую книжицу. Она была даже не цветной, в ней были какие-то пучеглазые уроды с рудиментарными носами и огромными руками. Даже больше, чем их нарисованные головы с придурочными прическами.
 Самым грустным было то, что на этике действительно оказалось до смерти скучно и уныло, так что Донна снизошла, и Спенсер решил вчитаться, найдя инструкции на обложке.
 «Читать справа налево… спасибо, что хоть не снизу вверх», - выделывалась она, но все равно выбора не было, а плеер окончательно разрядился. Да и не хотелось, чтобы в гробовой тишине кабинета хоть кто-то расслышал, что Спенсер Хилл слушал попсу.
 Веселые танцевальные мотивчики не подходили человеку, тосковавшему по погибшей подружке, это Донна тоже могла понять.


Глава 4
 Никто не знал, как страшно было вдруг посчитать нормальным ходить с голым торсом.
 Донна, закрывшись в одной из кабинок мужского туалета, наклонилась, чтобы ее не было заметно из-за двери, и выглядывала в щель между задвижкой и косяком. Настало время физкультуры, оставалось минут десять на то, чтобы переодеться и явиться на стадион, а внутри все сжималось не столько от испуга, сколько от неуверенности в себе.
 Она никогда не стеснялась показывать то, чем ее наградила природа, но не могла поклясться жизнью и даже глазом, что готова была преподнести тело Спенсера так, как преподносил его он сам. О том же, чтобы преподнести его выгоднее, чем это делал Спенсер при жизни, речи вообще не шло, Донна была о себе не настолько высокого мнения.
 «Это нормально. Это легко и просто, я ненавижу лифчики, я и раньше-то их особо не носила, а тут еще и без майки. Супер. Не жарко. Должно быть просто круто и здорово. Можно подмышки не брить. Ох, черт, а их можно было брить, или на меня посмотрят, как на пидрилу?..» - задумалась она, подняв руку не слишком высоко и заглянув под нее.
 «Ладно, сойдет и так. Он вроде всегда брил, так что никто не должен удивиться. Сукин Спенсер, лучше твоей туше уметь отжиматься и бегать, потому что я… понятия не имею, как вы делаете всю эту херню. Я постараюсь, я клянусь, но если получится дерьмово, я не стану терпеть издевательства и просто достану как-нибудь автомат, чтобы перестрелять нахер всю школу. Просто чтоб ты знал», - глядя в потолок, обращалась Донна к покойному бывшему. Его полуголое тело стояло в кабинке мужского туалета, согнувшись, а Донна пыталась привыкнуть к тому, что на нее будут пялиться, и что она не имеет права прикрыться руками. 
 Этот рефлекс нужно было изжить, избавиться от него раз и навсегда, чтобы плечи даже не сдвигались вперед и друг к другу, чтобы не сутулиться, будто Спенсер Хилл стесняется своих плоских сисек.
 «Расслабься. Ты крутой. Все сучки твои. Почувствуй член в своих штанах, сплюнь в унитаз и поправь свои потные яйца в своих дурацких трусах. Сука, как же в них жарко, вот в чем дерьмо. А раньше я думала, что погано быть телкой и носить стринги, потому что любая небритая потаскушка готова тявкнуть, что ты шлюха. Но если ты мужик и снимешь штаны перед своими сраными друзьями, а твоя голая жопа предстанет им с тонкой ниточкой посередине, они тебя просто заколотят до полусмерти. Если не хуже. Господи, почему все так?..» 
 Спенсер двигал плечами назад, разминая их, и спину перестало сводить так уж сильно, внизу живота, в нижней части пресса потяжелело, и Донна вспомнила все самые пошлые фильмы, ощутимо поправила содержимое штанов рукой, пощупав его заодно и в очередной раз удивившись тому, насколько уязвимой казалась эта часть тела, хоть и представлялась прямо-таки грозным оружием в какие-то моменты.
 - Обделался, Хилл?.. Я снова надеру тебе жопу сегодня, - сострил один из главных «умников» на всей параллели, едва распахнулась дверь кабинки, и Донна выволокла тело Спенсера наружу, натягивая футболку обратно и не особо скрывая, что только что он был без нее.
 - Всегда знал, что твои мысли сплошь о моей жопе, - выпалила она машинально, чисто по-женски, но дар речи баскетболист потерял на несколько секунд, не меньше. – Не промахнись, - Спенсер кивнул на струю, чуть было не выехавшую на стену, брызгая на ноги спортсмена, красавчика и просто душки.
 Когда-то он предлагал Донне встречаться с ним. Благоговения и трепета перед человеком, который униженно заглядывал ей в глаза года полтора назад, переминаясь с ноги на ногу на пороге ее дома, Донна не испытывала совершенно.
 - Ты оборзевший, смотрю, как Нельсон сдохла, - наконец выдал он, застегивая штаны и вытирая руки о бедра, плотно обтянутые тканью.
 Брови Спенсера поползли бы вверх, не спохватись Донна и не заставь выражение лица оставаться непроницаемым.
 «Сдохла Нельсон, значит?..»
 - Тебе нравится, каким я стал? – улыбнулся Спенсер медленно, облизнув почти неуловимо нижнюю губу. – Давай, Даг. До встречи.
 Донна сбежала прежде, чем несостоявшийся бывший бойфренд успел понять, что его оскорбили грязным гейским намеком, и была собой горда сильнее некуда. Это был настоящий риск словить по лицу, но не такое уж оно было у Спенсера и идеальное, чтобы так за него беспокоиться. 
 Донну почти никогда не били, но она уверена была, что это не смертельно. То есть, от одного раза она точно не умрет. 
 Умереть можно только под поездом, перерезанной на несколько частей его колесами, и вот это она уже попробовать успела.
 Все же натыкаться на чужие кулаки не стоило, но и вытаскивать Спенсера из положения ничтожества она решила твердо, чуть не стукнув кулаком самоотверженно по собственной ладони.
 Снять футболку при всех в раздевалке было сложнее морально, гораздо сложнее, чем сделать это в тесной кабинке туалета, но Донна пересилила себя и вообразила, будто была супер-моделью на мужском показе нижнего белья. Конечно, она - накачанный, покрытый автозагаром бодибилдер, у которого мало что в трусах и в голове, зато просто роскошные мышцы груди и пресса, спины и рук.
 Она путалась, пытаясь натренироваться дома снимать эту дурацкую футболку через спину, но так и не научилась, привыкнуть к этому было невозможно. Впрочем, никто не заметил, не уставился на Спенсера с подозрением, никто не засмеялся, когда он перекрестил руки и, подцепив края футболки, сдернул ее через голову, тряхнул волосами, чтобы челка не лезла в глаза. Всем было как будто плевать, все привыкли к этому, а Донна нарочно двигала чужим телом чересчур уж распущенно и расслабленно, чтобы не позволить движениям стать скованными и механическими. Мышцы сводило, а она их расправляла демонстративно, как будто Спенсер просто устал сидеть на уроках, и у него все затекло.
 - О… хренова этика… - потянулся он, подняв одну руку, взявшись чуть выше ее локтя второй и выгнувшись, зажмурившись, издав надрывный стон.
 Спенсер никогда себя так не вел, это знала сама Донна, это заметили все остальные, наконец обратив на одноклассника внимание. Кто-то покосился на других, пожал плечами и отвернулся.
 Стоять в модной позе, показывая всем торс и уперев руку в бок, тоже не стоило, Донна быстро это поняла по тому, как спокойно вели себя одноклассники в раздевалке. Никто не орал в первый день после осенних праздников, никто не носился возле душевой, размахивая скрученным в жгут полотенцем и членом, уныло прыгающим и чуть не скрытым буйными зарослями.
 Стеснения во взгляде Спенсера не было, Донна давно не удивлялась ничему, считая все это чистой анатомией, но и пялиться не стоило, хоть и было жутко смешно.
 У многих «красавчиков» с параллели в кустах ниже пояса было меньше, чем у большинства девчонок, которых Донна раньше разглядывала мельком в женской раздевалке. Вот уж это было действительно смешным.
 Это объясняло, по крайней мере, почему старшеклассницы предпочитали студентов из соседнего колледжа своим ровесникам.
 У тех хотя бы были крутые машины, если все еще не выросло ничего более крутого.
 Дверь распахнулась, и в раздевалке стало тесно, ввалились второгодки. Донна уставилась на белое каре до плеч, узнав младшего брата. Спенсер поморщился, как от отвращения, хотя на самом деле Донна подумала всего лишь о комиксе, в котором мало что поняла, даже пролистав несколько раз на этике. Там была какая-то полная бурда, и среди этого бреда она уловила только реплики в духе «хочу тебя», «любишь меня», «я не женщина», «я не имею права» и тому подобное.
 Она знала, конечно, что у ее брата не все дома, но не знала, что все выглядело настолько убого.
 Обращать внимание на Спенсера перестали окончательно, так что он отошел, уже одетый в спортивную форму, подальше, и на скамейках расположились малолетки.
 Стоило им начать раздеваться, и смешки, покашливания, чихания и шепот стали невыносимыми, Донне тоже стало смешно, а потом она закрыла глаза Спенсера, стоило ее собственному брату, чуть не спрятавшись за шкафчики, снять штаны.
 Мгновенно Донна осознала, как странно должен был выглядеть Спенсер в углу мужской раздевалки, уже одетый, но не торопящийся выходить на стадион, да еще закрывший глаза.
 Кто-нибудь мог подумать, что его возбуждал запах пота и горечи, заводил вид не только голых одноклассников, но и сопляков со второго курса.
 Спенсер открыл глаза, брата Донны толкнули локтем нарочно в грудь, отпихнув к шкафчику, так что он в него с грохотом врезался. Это было громко, но удар явно не был сильным, Ноа только закатил глаза устало, не раздраженно, продолжил завязывать волосы резинкой в хвост.
 «Надо идти», - подумала Донна, решив, что достаточно насмотрелась в раздевалке, и хотела было сделать шаг мимо скамеек, как дверь из школьного коридора снова хлопнула, вошел увиденный в туалете Даг.
 - Опять ты, - выпалил Спенсер громко и с каким-то блеяньем, как идиот. – Пойду я лучше, а то мало ли… опять начнутся разговоры про мою жопу, как в туалете.
 Этого достаточно было, чтобы лицо баскетболиста перекосило, а на него уставились невольно все, даже второгодки, включая Ноа. Он только поднял взгляд и сразу его опустил, отвернулся, закрывая шкафчик, в который затолкал все свои вещи, и пошел на стадион первым.
 - Что ты сказал, уродец?.. – Даг шагнул вперед, преграждая Спенсеру путь, топнув так, что пол, казалось, по-настоящему вздрогнул.
 Донна еле сдержалась, чтобы ее короткий испуг не заставил Спенсера вытаращить глаза.
 Она чувствовала смелость, вседозволенность, как и раньше, когда знала, что могла говорить парням что угодно, и ей за это ничего не могли сделать. Тем не менее, уже пришло осознание того, что теперь она девчонкой не была, и ей могли вломить по-хорошему, как равному.
 Только Донна запрещала себе поддаваться этому страху, потому что именно на этот страх рассчитывал Даг, именно на этом страхе «получить, как равный» держалась вся иерархия среди парней в любой школе.
 Нужно было просто ломать систему. 
 «Легко сказать», - подумала Донна, но потом Спенсер поднял руки, будто сдаваясь полицейскому при аресте, и обошел скамейку с другой стороны.
 - Прости, брат. Просто шутка. Мне просто показалось тогда, что ты говорил про мою жопу. Ничего личного, я пошел.
 Ноздри Дага раздувались, а потом прижались, стоило ему судорожно втянуть носом воздух, потому что зубы были стиснуты, а губы – плотно сжаты. Он смотрел на Спенсера озверевшим от злости и стыда взглядом, понимая, как все смотрели, представляя, что они думали.
 Осознавая, что стоит сделать малюсенькую ошибку и дать Спенсеру хотя бы одну затрещину, и все поверят именно Хиллу. Ведь ему нет смысла врать. У него сдохла подружка недавно, и он не педик, а вот у Дага Диккенса подружки не было. Она недавно ушла от него, и все знали, почему.
 Даг предложил постучаться ей в заднюю дверь.
 Все козыри были, как назло, у Спенсера в руках. Наверное, это была плата судьбы за то, что его любимая до беспамятства Донна гнила и разлагалась в своем гробу на двухметровой глубине.
 - Ведет себя, как будто у него бабушка умерла, а не подружка, - кто-то заметил, хмыкнув.
 - Охреневший, - согласился еще кто-то.
 «Пидрила…» - подумал Даг, но по-прежнему молчал, оглянувшись и таращась с ненавистью ушедшему Спенсеру вслед.


Глава 5
 Что-то такое было в том, чтобы пить с самого утра понемногу, к вечеру входя в состояние полностью невменяемое. По крайней мере, Ноа понимал свою мать в стремлении отрешаться от реальности, медленно напиваться и смотреть сопливые сериалы, критикуя каждое действие персонажей.
 Дверь захлопнулась от сквозняка сама по себе, дом Нельсонов всегда был в тени, стоя в самом конце улицы и окруженный таким двором, что напоминал лес. Он и переходил в лес дальше, потому что город заканчивался прямо за ним.
 - Это ты, Ноа?.. – задала мать гениальный вопрос, и он вызвал ироничный вздох.
 «Нет, это Донна восстала из мертвых и сожрет сейчас твои мозги», - мысленно ответил любящий сын, скинул грязные кроссовки и пробежал к лестнице, обеими руками прижимая к себе рюкзак с учебниками и спортивную сумку, в которой лежала его скомканная одежда. Сам он был все еще в форме, в которой ходил на последний урок физкультуры. Она тоже была грязной до такой степени, что даже цвет ткани с трудом определялся.
 - Я, мам! – крикнул он с лестницы, и старшая Нельсон кивнула, надув подкрашенные губы довольно. Раз это были не грабители, можно было продолжать пялиться в телевизор.
 Ноа вдруг вернулся, спустившись обратно по лестнице задом наперед, сверкая пятками белых носков. 
 - Мам?..
 - Ммм? 
 - Можно взять что-нибудь из твоего?
 - Что?
 «Платье, блин».
 - Ну, вино например?
 Мать задумалась на несколько минут, и Ноа все это время стоял на пороге кухни.
 - А тебе есть шестнадцать? – наконец задала миссис Нельсон вопрос, который мучил ее нетрезвый мозг.
 Ноа вздохнул и пошел к мини-бару.
 - Есть.
 - Тогда зачем ты спрашиваешь, - мать пожала плечами и налила в свой бокал еще.
 Ноа тоже хотелось напиться. Бывший бойфренд его покойной сестры, чей статус был аннулирован ее смертью, сегодня как-то странно себя вел. Он будто озверел, и когда оба тренера решили отдохнуть, сделав перекур, и отправили второкурсников и выпускников играть в «Вышибалу», Спенсеру снесло крышу.
 Кто бы мог подумать, что он способен был на такое. Опешил на несколько мгновений даже Даг, который практически славился своей любовью к издевкам над малолетками из младших классов.
 К концу урока стало понятно, что целью Спенсера, несмотря на то, что попадал он мячом в каждого второкурсника, был именно брат Донны.
 Возможно, расстались они раньше, чем Донна покончила с собой. Возможно, вся эта история с тем, что он ее бросил, а она не стала после этого жить, сгорая со стыда, была правдой. Ноа действительно склонялся к мысли о том, что его сестрица просто не смогла пережить унижения, ведь на социальной лестнице в школе она стояла гораздо выше Спенсера, так что он не имел права ее бросить. Если же он сделал это, она просто не могла заставить его передумать, разве что, угрожая самоубийством. 
 «Видимо, он не согласился даже с ее угрозами. Она-то умеет шантажировать. Умела», - подумал Ноа, раздеваясь в комнате сестры, которую позволили занять ему в дополнение к его собственной. «Значит, она просто решила, что если не смогла заставить его снова с ней крутить, жизнь станет дерьмом. Ну, в этом вся Донна. Хрен с ней».
 Если Спенсер по-настоящему бросил Донну, а она из-за этого бросилась под поезд, и теперь за это Хилла многие терпеть не могли, у него явно были причины ненавидеть и брата бывшей подружки. Он просто напоминал о ней, да еще и был на нее похож внешне.
 В комнате, как и в ванной Донны, еще пахло ей самой, ее духами и чем-то, что никак нельзя было обозначить словами. Наверное, так пахла она сама, ее дыхание, ее кожа. Запах никуда не выветривался, хоть Ноа уже не раз распахивал дверь и окна в этой спальне, где не было страшно, зато было очень по-девичьи. 
 Наволочки на подушках как будто из другой ткани, не из такой же, как те, что у него в комнате. На самом деле ткань была одинаковой, и почему ощущалась разница, оставалось загадкой.
 Глава семьи Нельсон как будто замерз, застыл в прошлом, при этом полностью осознавая смерть дочери, но отказываясь менять жизнь. Он ничего не сделал с ее комнатой, а мать наорала на уборщицу, которая собиралась сменить постельное белье в спальне Донны. Оно осталось с того дня, как она проснулась и ушла на встречу со Спенсером, и на подушке еще стопроцентно осталась пара длинных, осветленных волос.
 Старший Нельсон ночевал на работе, а может, у любовницы, может, просто оставался в мотелях рядом с офисом, но домой не являлся до сих пор. Мать жила в своем собственном мире, напоминающем выдуманный. Ноа уверен был, что там все не так, как в настоящем, но понятия не имел, как там все выглядело.
 О чем могла мечтать его мать? Он не знал и не хотел узнать, потому что сомневался, что ему понравится увиденное. Скорее всего, в воображаемом мире матери была ее неслучившаяся в реальности жизнь, совсем другая, чем та, что у нее была. 
 Детей в ней не было точно, это Ноа мог сказать без единого сомнения, даже не зная наверняка.
 На щеке красовалась ссадина, но причиной ее был не мяч. Спенсер не нарушал правила, он бил только в грудь и в ноги, иногда мяч случайно попадал в живот, но виноват был сам Ноа, который пытался увернуться вовремя и все время опаздывал или шагал не в ту сторону, подставлялся мячу. Пару раз он рухнул на коротко подстриженную траву, которой зарос стадион, и вот так заработал ссадины, вымазал лицо в пыли.
 Хилл явно за что-то мстил, только Ноа никак не мог понять, что такого сделал.
 Он его бесит потому, что он – брат Донны, а Спенсер ненавидит Донну за причиненные ее смертью неудобства?
 Он его бесит потому, что Спенсер скучает по Донне, сожалеет о том, что бросил ее или не смог остановить, а Ноа в офисе школы наговорил о ней гадостей?
 Он его бесит потому, что Спенсер прочитал ужасные японские комиксы с развеселым голубым сюжетом?
 «Вряд ли он так уж вчитывался. Бросил на третьей странице, я думаю. Ему просто не могло такое понравиться, а там до десятой ничего такого особенного не происходит. Почитал и бросил».
 Все же отметать эту версию не стоило, и она пугала гораздо больше, чем личная неприязнь. В том, что гомиков травили сильнее, чем просто раздражающих личностей, Ноа не сомневался.
 В ванной Донны тоже было гораздо интереснее, чем в его собственной, поэтому душ принимал и пенные ванны он тоже теперь только там. Лиловый кафель, розовая краска на стенах, белый коврик вдоль ванны, розовые мыльницы, стеклянная коробка с морской солью и ароматическими мерзостями. Остались даже толстые свечи, оплывшие только сверху, которые Донна зажигала. Наполовину использованные бутылки шампуней и гелей, приятно пахнущие кремы в баночках, которые Ноа открывал, чтобы просто понюхать, а потом не мог удержаться и проводил кончиками пальцев по чуть заметным впадинкам на креме. Их оставили пальцы Донны, она не придавала этому такое уж значение, но касалась таких вещей легко, беззаботно, невесомо и без усилий. Ноа тоже пытался коснуться так, чтобы не испортить общую картину.
 Они действительно были похожи с сестрой, так что стоило чуть постараться, и из зеркала на него смотрела она, только будто была помладше и поспортивнее. Как если бы Донна стала вдруг меньше следить за волосами, ногтями, бровями и ресницами, зато стала уделять время фигуре.
 Она вечно жаловалась на пухлые плечи и тяжелую задницу.
 Ноа долго глотал из полной бутылки вина, которую только что открыл, а потом выдвинул ящик с горой косметики, нашел там помаду, которая смотрелась на губах его покойной сестры великолепно. Даже он готов был признать, что иногда Донна выглядела чудесно, спорить с этим стал бы только идиот. 
 Вообще, именно признание ее привлекательности и заставило его тоже осветлять волосы. Конечно, Ноа в этом признаваться было неприятно, учитывая то, как беззлобно, но обидно глумилась над ним сестра при жизни, но он не хотел упираться в факты. Помада вкусно пахла, но на вкус наверняка была мерзкой, и слизывать ее с губ он не стал, тщательно накрасив их. В ящике лежали еще накладные ресницы и клей, который выглядел очень сомнительно, но Ноа внимательно изучил малюсенькую этикетку, прежде чем рискнуть. 
 Это точно был клей для ресниц, а не для ногтей, хотя флакончики выглядели, как близнецы. 
 Получилось не с первого раза и даже не с третьего, но как-то удалось прилепить ресницы именно туда, куда предполагалось, и так, как было нужно.
 Ноа увлекся. В ход пошла подводка, от которой тоже очень вкусно пахло, тени, румяна, которые пришлось стирать изо всех сил, случайно намазав слишком ярко.
 Закончив наводить «красоту», в которой он сильно сомневался, младший Нельсон, оставшийся единственным в списке наследников, сел обратно в ванну и посмотрел на бутылку. Портить помаду было жаль. Вместо этого он наклеил на щеку два пластыря телесного цвета, который напоминал больше серый, чем действительно телесный, и остался доволен собой.
 «Мерзкий трансвестит, кого ты обманываешь», - обласкал он себя, смиряясь с тем, что до сестры ему далеко и, скорее, просто никогда. Он и не собирался становиться Донной, просто хотелось увидеть ее лицо, пусть она и отпустила бы очередную шуточку в его адрес по поводу количества друзей, волосков на груди, которых так и не прибавилось, или еще чего-нибудь такого «важного» в процессе взросления.
 Звонок в дверь ему сначала почудился, а потом стал настолько отчетливым, что Ноа вынырнул из своих воспоминаний о сестре и редких, ужасно редких моментах, когда она пыталась подбодрить его. Все же такое случалось не раз, и он готов был признать, что за словами о безразличии к ее смерти пряталась вселенская боль, настоящая тоска по ней.
 Он был ее младшим братом, тем, кого она оттолкнула бы, попытайся он ее обнять, обозвала бы грязным извращенцем и дрочилой, но если бы обняла сама, то как мать. 
 Мать, правда, никогда так не обнимала. 
 Когда обнимала Донна, Ноа чувствовал себя именно маленьким, беспомощным и наивным, а она ему казалась взрослой, знающей все на свете и надежной. Ее словам о том, что все наладится рано или поздно, можно и нужно было верить.
 «Мама там сдохла, что ли… надеюсь, нет, потому что жизни с папашкой я не переживу. Нет, серьезно, я тоже прыгну под поезд. Если покончить с собой одним способом, можно ли оказаться на том свете вместе? Хотя бы в аду?»
 Миссис Нельсон заснула, и Ноа пришлось в спешке, ругаясь, отдирать от век накладные ресницы, пытаться смыть мыльной водой тени и румяна. Ссадину защипало, глаза защипало, все лицо зачесалось, и он просто чуть не разревелся от злости и обиды. Кто-то испортил ему такой момент ностальгии.
 «Если это был разносчик пиццы или почтальон с заказным письмом, я… я не знаю, что я сделаю. Я оболью эту пьянчужку ее бухлом», - поклялся Ноа сам себе, выбежав в комнату Донны и оглядываясь по сторонам. На полу лежала грязная физкультурная форма, больше его одежды в этой спальне не было. Времени – тоже, а голым по коридору он бегать все-таки не собирался. 
 На первом этаже он чуть не поскользнулся уже возле входной двери, краем глаза заметил спавшую в сидячем положении мать. Она запрокинула голову на спинку дивана, открыла рот и с наслаждением храпела, все еще сжимая в руке бутылку, прижатую стеклянным боком к ее бедру.
 Дверная цепь громыхнула, но мать даже не вздрогнула, Ноа приоткрыл дверь с опаской, наклонившись к образовавшейся щели между ней и косяком, выглянул.
 Дар речи на мгновение пропал, на пороге стоял бывший Донны. Бодрый, даже очень веселый и тоже в физкультурной форме.
 - Привет, придурок, - выдал он, двинув бровями и качнув головой, сдул свою челку с начавшими завиваться кончиками. Как бы он ее ни выпрямлял, волосы скручивались в крупные кольца даже от пота после занятий спортом.
 Ноа начал закрывать дверь, закатив от раздражения глаза, но в дверь ударилась ладонь Спенсера, и Ноа вдруг подумал, что он и вправду был тем еще слабаком на фоне не самого крутого бойфренда сестры. Боролись они где-то минуту, а потом он повис на дверной ручке и прижался виском к косяку, чуть не прижимая себе шею дверью.
 - Чего тебе?
 - Держи херню свою. А то побежишь потом еще жаловаться, что я у тебя ее спер, - Спенсер сунул ему чуть не в лицо томик с комиксами. 
 Ноа очень хотел сдержаться, но у него не получилось, и губы растянулись в клоунскую по вине размеров рта ухмылку.
 - Не осилил?
 - Даже не собирался, - ответил, как отрезал, Спенсер, облизнувшись и пожав плечами как-то знакомо.
 Ноа подумал, что лучше перестать пялиться на парня, который встречался с его сестрой. Раньше это тоже пахло сталкерством и странностями, но теперь было еще более странным, потому что с Донной Спенсер уже не встречался.
 Мало ли, кто и что мог подумать, заметив, как младший Нельсон на него пялился.
 - Ты за этим пришел? Мог мне в школе отдать завтра.
 - Чтобы все подумали, что я с тобой общаюсь? – совершенно однозначно объяснил Спенсер причину, по которой зашел именно домой к Нельсонам. И по которой Ноа его не устраивал в качестве компании.
 - Ладно. Спасибо, что вернул. Пока.
 - Нет. Мне нужно кое-что еще… - с сомнением Спенсер отклонился назад и посмотрел по сторонам, остановил взгляд на двери гаража. Ноа тоже выглянул с интересом, чтобы проверить, не было ли там чего странного. – Хотел спросить у матери… у твоей матери то есть, нельзя ли мне забрать что-нибудь из барахла Донны.
 Ноа в недоумении сдвинул брови, таращась на него без единой идеи во взгляде. Зачем Спенсеру вообще могли понадобиться вещи покойной подружки, которую он сам же бросил? Виной смерти которой был лично?
 Может, в том и крылась причина? 
 «Совесть сожрала?» - предположил Ноа с ехидством даже в мыслях.
 - Маме пофиг, - он пожал плечами.
 «Да, я знаю», - подумала Донна, пялясь на него в ответ, а потом взгляд Спенсера остекленел, и глаза округлились.
 Ноа заметил, как бывший его сестры вдруг уставился на его лицо, и ему стало как-то не по себе. 
 «Чего он пялится?.. Я снял ресницы. Я все смыл. Все? Все смыл».
 - Это же моя помада… - выдал вдруг Спенсер полушепотом, выдающим начинающееся будто бешенство. – В смысле… это я подарил эту помаду Донне… ты… маленький задрот… ты красишься ее помадой!
 Ноа вытаращил глаза, вспомнив, что помаду стирал, но в зеркало перед выходом из ванной не смотрел. Скорее всего, она просто размазалась по щекам, но была не такой уж заметной издалека. Светло-розовая, она сливалась с румянцем, который выступил от духоты в ванной, а стоило немного остыть, и цвет проявился на лице.
 Дверь захлопнулась перед лицом Спенсера, и Донна просто опешила от ярости, чуть не ударившись в толстое, матовое стекло носом.
 - Открой, осел! Я засуну твою башку тебе в…
 Дверь открылась, но распахнуть ее явно мешала толстая цепочка на уровне лица Ноа, который тер щеки рукой и снова наклонился, будто одежды на нем совсем не было, и он это пытался скрыть, прячась за дверью. 
 - Хорош орать здесь, вали домой. Не твое дело, что я делаю с ее вещами. По крайней мере, она – моя сестра. А ты ей – никто, ты вообще ее до этого довел, так что вали нафиг отсюда! – прошипел он сквозь зубы, сверкая глазами так убедительно, что Спенсер сделал шаг назад, а Донна удивилась тому, как мог выглядеть ее брат. Разъяренным она его не видела никогда. Возможно, тому виной был стыд, который на Ноа набросился со всей радостью, но обычно он либо пожимал плечами, либо закатывал глаза, либо просто смотрел уныло. Не жалобно, как побитая собака, но смиренно, как какое-то копытное.
 Были основания звать его ослом.
 - Да ладно! – наполовину с сарказмом, но частично серьезно выдал Спенсер. – Ладно. Ладно, я не буду орать. Отдай мне ноут хотя бы.
 - Ты не охренел ли?! Знаешь, сколько он стоит?! – Ноа вытаращил глаза в таком возмущении, что Донна на секунду поверила, что несла бред.
 - Не обеднеете, - процедил Спенсер тоже сквозь зубы, наваливаясь на дверь, так что цепочка натянулась.
 - Пошел в жопу, - еле слышным шепотом ответил Ноа, глядя на него снизу вверх, пригнувшись еще сильнее, но с такой ненавистью, что сложно было сдержаться и не попытаться дать ему в лоб. – Если так надо, придешь завтра, может, я найду что-нибудь совсем старое и стремное, что не жалко было бы отдать тебе. А если будешь лезть ко мне в школе, я тебе вообще ничего не отдам, понятно?..
 - Обосрался от ужаса прямо! – проорал Спенсер, как только дверь опять захлопнулась. 
 - Ну вот и иди, не воняй здесь! – отозвался Ноа уже из-за двери, пнув ее с той стороны.


Глава 6
 Страдания постепенно переходили в душевный онанизм. Ноа сам понимал, что большинство его мыслей не соответствовали реальности, но прекращать из-за этого не собирался ни секунды, продолжая и все сильнее вгоняя себя в отчаянную депрессию.
 Они с Донной хоть и были когда-то, очень короткими моментами близки, но никогда не дружили в качестве равных. Донна не считала его равным себе, и Ноа это вполне устраивало. 
 Такие, как Донна, не утешают равных. Если они признали кого-то равным себе, они перестают чувствовать к ним жалость, они перестают даже просто сопереживать, оценивая и судя по себе, вынося человеку приговор: «Ты такой же, как я. На твоем месте я бы не стала ныть. Вот и ты не смей. Заноешь – тряпка».
 Если же человек так и не «заныл» из-за своих проблем, Донна впадала в раздумья, начиная сомневаться в собственной стойкости. Постепенно она становилась податливее по отношению к некогда «равным». Она сама превращала себя в жертву, и Ноа всегда это наблюдал.
 Ей достаточно было увидеть поведение человека со стороны, чтобы подумать, что он не так уж плох и слаб. Тогда она как будто чувствовала, что такому человеку ее защита без надобности, и расслаблялась, начинала ныть сама, превращалась в капризную истеричку.
 Это не было ее лучшим качеством, но без этого не было бы ее лучших качеств. Ведь когда она на человека смотрела с жалостью, это значило, что он действительно заслуживал жалости. Она ее даже могла предоставить, пожалев и подбодрив, поддержав и дав совет.
 Донна никогда не улыбалась дома. Ноа вообще не помнил, как она улыбалась в пределах «родных стен», а уж чтобы лично ему – так последнее воспоминание об улыбке терялось где-то в четвертом классе. Тогда Донна улыбнулась ему, вытерев кулаком слезы, катившиеся у него же из глаз, а потом пихнула основанием ладони в лоб и натянуто улыбнулась. 
 «Видел бы ты свою рожу», - сказала она тогда, и почему-то Ноа стало смешно, он перестал изливать все свои малолетние проблемы. Он и жаловаться-то не любил, не умел навязывать свои переживания кому-то против воли или просто не видя энтузиазма у слушателя. Но уже если кто-то всерьез поинтересовался его делами и настроением, и Ноа заметил искренний интерес… остановить его было сложно.
 Так было раньше, теперь он даже не знал, осталось ли все по-прежнему.
 Вроде бы все было по-старому, только Донны нет дома, но разница невелика, ее все равно целыми днями было не дозваться. 
 Но все-таки изменилось многое. Может, и ныть теперь будет некому, потому что никто не поинтересуется делами и настроением. Потому что единственная искренность теперь осталась только в наплевательстве.
 Всем искренне начхать на чужие проблемы. На проблемы Ноа, как минимум.
 «А какие у меня проблемы?» - сам себя одергивал он, вспоминая Донну, лежа в ее комнате ночью, не в силах заснуть и обнимая себя, прижав край одеяла покойной сестры к своему плечу. Не было холодно, но замотаться в него, как гусеница, все равно хотелось. «У меня нет проблем. Проблемы – это когда у тебя нет времени подумать о том, что они у тебя есть, и единственная твоя мысль: «Вот дерьмо. Я в дерьме. Вокруг – сплошное дерьмо». А у меня нет проблем. Я просто нытик, я в курсе», - бормотал он, но слыша свой голос, опять срывался в заикающийся, тихий-тихий плач.
 Ноа готов был признаться, что ему нравилось страдать. Нравилось лежать на мягкой кровати в тепле, в уюте, вдыхать приятный запах, вспоминать о сестре и даже не столько скучать по их общему прошлому, сколько оплакивать свои фантазии об идеальных отношениях с Донной. В которых общие минуты не заканчивались бы в начале средней школы. В которых она хоть раз улыбнулась бы ему, а не пихнула, не оттолкнула со своего пути на кухне утром, не ворчала под нос о том, что он – малолетний задрот и вонючка.
 Это вообще не было правдой, но выглядело так, будто Донна действительно так считала, а не просто говорила что попало, чтобы только задеть.
 Ноа не был о себе такого высокого мнения, чтобы считать, будто старшая сестра могла хотеть его задеть.
 Делать ей больше нечего, что ли, было. Конечно, у нее было полно дел, планов, мыслей, собственных маленьких «проблем», с которыми ежедневно нужно было сталкиваться в школе, в обществе. У Ноа и такой-то проблемы не было. 
 Он давно, но с удивлением понял, что чем меньше круг общения, тем меньше таких маленьких сложностей, с которыми нужно мириться.
 Да, толкают иногда, да, ни во что не ставят, но больше ничего и не происходит. 
 Нет лицемерия, нет обязательств, нет комплиментов, но нет и лжи, нет лести, нет нарочных попыток надавить на рану близкого друга. Он видел, как это бывало у других.
 Люди очень близко дружили, а потом один случайно или специально делал что-то другому, и тот мстил, впиваясь в самое больное место, о котором рассказывают только близким друзьям. Первому, конечно, казалось, что он получил сдачи гораздо сильнее, чем вообще провинился, и ссора становилась окончательной. Дружба шла прахом.
 Ноа в таком не нуждался, но в какой-то мере уважал тех, кто просто жил всем этим, жил именно жизнью, а не своими мыслями и рассуждениями, наблюдениями и переживаниями. Он мог вот так ночами лежать и захлебываться в страданиях, но ему нравилось это делать.
 Предложи ему кто-нибудь провести неделю за городом, отрываясь по полной программе, как принято у «крутых», пообещай ему каждый лично, с искренней улыбкой, что с ним будут обращаться, как со «своим»… он не уверен был, что согласился бы. А если бы и рискнул, то только чтобы не вызвать агрессию своим отказом, потому что понимал, как неблагодарно и по-хамски выглядел бы отказ в ответ на такое щедрое предложение. 
 Если бы он согласился, он бы начал по-настоящему мучиться и страдать уже в первую ночь, потому что у него не было бы возможности уединиться и помучиться на мелкие темы, которые вызывали бурю у него в душе.
 Шторм в горячей ванне был гораздо дороже штиля в целом океане. Он все-таки холодный.
 Ноа душили слезы из-за образов, возникавших в его же голове. Эта комната, эти запахи, руки Донны могли бы обнять его, но уже никогда не обнимут. Она лежит в гробу под слоем земли и разлагается.
 Ее правая рука больше никогда даже не покажет привычный жест, не оттопырит средний палец прямо перед лицом Ноа. Даже это почему-то заставляло скучать по ней, и Ноа прижимал к животу подушку, стискивая на ней пальцы так, что ногти болели. К ним приклеены были накладные, с «французским маникюром», под «натуральный цвет». Клей оказался таким крепким, что отдирать их наверняка было бы неприятно, поэтому Ноа решил, что это подождет до утра. Они сами отвалятся из-за горячей воды в душе.
 В то же время он помнил, что Донна его постоянно шпыняла, на короткое время трезвел и задумывался над тем, как он выглядел во всей своей трагедии.
 Смотрелся он тем еще придурком, наверное, но потом в мысли закрадывалась какая-то совсем ненормальная чушь, даже хуже фантазий о доброте покойной сестры.
 Что было бы, зайди в эту комнату бывший Донны? Что бы он увидел? Голую ногу, обнимавшую кокон из одеяла, которым Ноа себя обмотал. Ногу он вообще высунул только затем, чтобы было не жарко. Как бы заземлялся ей о холодную поверхность кровати и выдерживал равновесие температур. 
 Что бы он увидел, подойдя ближе? Волосы того же цвета, что у Донны. Если Ноа видел, что их цвет изменился, он шел прямиком в салон, где Донна спустила деньги с кредитки, и просил сделать то же самое. Иногда добавлялись платиновые пряди, до маргарина затемнялись виски, чтобы придать лицу немного другую форму. Медовые оттенки, сливочные и много чего еще, всяких мелочей, которые делали Донну Донной. 
 Ее бывший точно подумал бы, что это лежит она. Он удивился бы, конечно, обнаружив «ее» в ее комнате, ведь он знает, что на умерла. Она сделала это прямо перед его глазами, он видел ее изуродованное тело на рельсах.
 «С другой стороны, фиг ли мне так сдалась эта реальность. Подумаешь, он знает, что она умерла. Что ему вообще делать тут ночью. Бред», - Ноа вздохнул, но мечты были такими сладкими и теплыми, от них немного веяло чем-то раздражающим. То ли кислым, то ли горьким, но при этом жутко свежим. Как усиленный запах совсем зеленого яблока в духах. Он мало напоминает запах самого яблока, конечно, но потому и запоминается своей похожестью с непохожестью одновременно.
 Ноа тоже хотел быть таким – похожим, но непохожим. Похожим - потому, что сам образ сестры казался ему красивым, заставлял невольно восхититься тщательностью, с которой она выбирала детали своей внешности. Непохожим он хотел быть, чтобы понять, каково оказаться единственным, уникальным.
 Чтобы видел Спенсер не Донну, а именно его. Дело было даже не именно в Спенсере, а в том, что Ноа мечтал, как вошедший в комнату человек, едва увидев волосы на подушке и торчащую из-под одеяла голую ногу, сразу подумал: «О, Ноа». Чтобы даже мыслей ни о ком другом не возникло.
 «Да-а-а, так было бы гораздо лучше. Просто здорово», - Ноа вздохнул, перестав жмуриться и вытерев потеки с лица, стягивавшие кожу и начавшие раздражать. Фантазия была слишком идеальной, чтобы портить ее мелкими неудобствами.
 Спенсер узнал бы его сразу, не подумал бы даже, что это Донна. И вообще это не ее комната, а какая-нибудь супер-крутая, в любимых цветах Ноа, а не в синих, как в магазине мебели. Родители наверняка обставляли его комнату по принципу «детская для мальчика – синяя, детская для девочки – розовая». До сих пор мало что изменилось, только сами предметы мебели менялись с возрастом, а их цвет – нет.
 На мгновение захотелось зареветь от отчаяния, потянувшись вверх, к потолку, будто за поцелуем человека, который нависал над Ноа. Спенсер, конечно. Больше он никого не мог представить на этом месте. Он столько раз заставал сестру с ее бывшим, обжимавшихся вот так «привычно» у Донны в комнате. Одноклассники на эту роль просто не подходили, среди старшеклассников особо идеальных гейских принцев тоже что-то не припоминалось…
 Спенсер подходил на все сто процентов, и фантазия была такой живой, такой реальной, что Ноа даже лег невольно иначе, гораздо красивее, чем лежал до этого. Как будто на него действительно кто-то смотрел в этот момент, как будто смотревший был на очень маленьком расстоянии. Волосы рассыпались по подушке так удачно, что он сам бы удивился, увидев себя со стороны, а ресницы расслабленно прикрытых глаз легко дрожали.
 Хотелось открыть глаза, потому что воображение рисовало практически темную тень нависшего над ним Спенсера, но он помнил, что все это – бред его сумасшедшего голубого мозга, поэтому не открывал их. Хотелось, но было страшно обломаться в подтверждение доводов разума.
 Но еще больше хотелось, чтобы эти доводы просто рухнули, он сейчас открыл глаза, и там реально был Спенсер, который не просто смотрел на него, а любовался его лицом. Не потому, что оно похоже на лицо Донны, а потому, что это именно лицо Ноа. Или чтобы он любовался Ноа за то, как ему нравились черты его лица. 
 Почти физически было больно от понимания, что невозможно прикоснуться к фантому, даже если он кажется очень реальным. Ноа отдал бы год жизни, как минимум, чтобы в это мгновение согнуть руки, положив кисти тыльными сторонами на подушку, а потом немного приподнять их и коснуться плеч «Спенсера». Они были бы не просто теплыми, а горячими, ткань футболки – мягкой, но не скользкой. Не синтетика, а что-то крутое. Не дорогое, а именно крутое своей дешевизной и своим качеством. Спенсер всегда был таким.
 Вроде бы ничего особенного, в целом – так себе, но что-то в нем было. Иначе почему бы Донна стала с ним встречаться?
 Ноа и правда поднял руки, положив их на подушку, полусогнутые пальцы медленно и невесомо шевелились в воздухе, расслабленно трогая его и почти заставляя поверить, что тело Спенсера было где-то рядом.
 Он бы коснулся его шеи, запутал пальцы в его волосах, но не стал бы тянуть к себе, притворяясь, что совсем об этом не думает. Потом Спенсер сам бы не выдержал и в этой темноте, в сладкой мягкости происходящего почти резким движением прижался бы губами к его губам. Полуоткрытым ртом к полуоткрытому, не слишком целомудренно, но не цинично, не страстно.
 Похотливо, возможно, сделав символический толчок поверх одеяла, укладываясь на Ноа сверху и опираясь на локти, трогая руками его волосы тоже, накручивая прямые, а не вьющиеся пряди на пальцы и продолжая целовать. 
 Ноа согнул бы ноги, наверное, неуловимо их расставляя, но не жеманно, как девчонки в сопливых фильмах, а закинув одну всенепременно Спенсеру на спину. А потом – и вторую тоже. Обнимал бы его руками за шею уже крепче, но они все равно не целовались бы взасос, не было бы этого скользкого шевеления языков то в одном рту, то в другом, не было бы литра слюней, текущих по его щеке, потому что именно он лежал на спине, и гравитация как бы глумилась.
 На моменте, когда «Спенсер» поцеловал его мокрыми, но не слишком скользкими губами в шею, и от этого по телу прошла дрожь, Ноа очнулся резко и даже для самого себя неожиданно. Он открыл глаза и уставился в потолок комнаты Донны, чувствуя, как слишком горячо где-то в районе паха, и это было просто смешным.
 Он так давно не делал. 
 Дело было даже не в «само собой получилось», дело было в том, что он даже не помнил, как убрал руку с подушки под одеяло и засунул в трусы.
 «Вот это уже больше похоже на проблемы. Потому что… вот дерьмо», - подумал он, морщась от недоверия собственной глупости.
 Ну неужели он настолько идиот.

Глава 7
 Девственность всегда была какой-то странной темой лично для Донны. Она воспринимала ровесниц, которые еще не расстались с этим «сокровищем», не как неудачниц, а как инопланетян.
 Иногда она себя чувствовала очень старой или просто зрелой, слишком потасканной для выпускницы. Посмотрев же по сторонам, понимала, что все не так плохо, и у нее еще «все впереди», что касалось падения по женской шкале чести. До самых конченых ей было далековато, но девственницы все равно вызывали некоторое недоумение.
 Каково это было? Как им вообще жилось? Не скучно? Из чего состояла их жизнь как раз в тот период, когда гормоны должны были разрушать клетки мозга и лишать рассудка? 
 Учеба? Вышивание крестиком? Форумы и чтение книг, просмотр сериалов и ток-шоу целыми сутками? Помощь родителям, подработка, планы на будущее?
 О чем думали девственницы?
 «Интересно, а можно ли считать, что я теперь девственник… ну… с мужской точки зрения», - думала она, сидя во дворе школы, за деревянным столом с кое-где облупившейся краской. Она первой пришла туда и заняла весь стол, но уже позднее приземлилась, будто не заметив Спенсера, замухрышка Сара. Донна с трудом вспомнила ее имя, но не пялиться не могла, погружаясь в свои размышления о девственницах и девственности все сильнее.
 Казалось бы, что сложного в том, чтобы смутить девственницу? Достаточно одного пристального взгляда и пошлой полуулыбки, чтобы она начала нервничать и либо опустила взгляд в книгу, в тарелку, просто в стол, либо наоборот – уставилась в упор, с каждой секундой все сильнее сомневаясь в правильности своего поведения и краснея.
 Это Донна уже проверяла не на одной девственнице с параллели, паскудно хихикая только в мыслях, но внешне сохраняя на лице Спенсера пренебрежительно недоумевающее выражение.
 Все это было так увлекательно и приторно, что затягивало до дрожи, и вылезать из омута молчаливого флирта просто не хотелось. Оказалось, что быть парнем не так уж и накладно. Если вовремя «спускать пар» и не позволять себе нагреваться до каления, можно было даже хитрить и притворяться, что уже нагрелся. Главным было самообладание, вот уж его терять никак было нельзя, насколько Донна понимала.
 Сара на неуловимый взгляд Спенсера не реагировала вообще никак. В основном потому, что не замечала его, вообще не обращала внимания на присутствие еще кого-то за столом.
 «Что за фигня с этой бабой», - подумала Донна, неловко отводя взгляд в сторону и таращась на фонтан посреди площадки, разделявшей ряды столов. Кто-то за столом делал задание на уроки, которые должны были начаться после перемены, кто-то все еще обедал, кто-то просто спал, положив руки на стол, а голову – на руки. 
 «Да ладно, Спенс не такой страшный. Давай, коза очкастая, пались быстрее, ты же хочешь его. Все целки хотят мужика. Давай. Или ты лесбиянка? Это лечится. Достаточно только понимающего, эмоционального мудака, который покажется тебе достаточно чувствительным, чтобы не думать, будто ты для него – кусок мяса. Типа Ноа, наверное. Он сам – та еще баба. Но я-то еще бабистее. Я – настоящая самка. Я знаю, чего ты хочешь».
 В голову предательски полезли какие-то полуизвращенные, полубезумные мысли. Извращение в них проглядывалось в том, что именно Спенсер в мыслях Донны выделывал с Сарой, а безумие – в том, где он это выделывал.
 Прямо на этом деревянном столе. Прямо сейчас, при всех.
 Наверное, под юбкой в серо-сиреневый цветочек у нее были «бабушкины трусы». Или какая-нибудь фигня с картинкой. 
 Представляя, как это будет выглядеть на самом деле, Донна почему-то видела не тело Спенсера, в котором сидела за этим столом, а свое. Вот она, низкорослая крепкая блондинка, наклоняется к мелкой и субтильной ботаничке, и их губы соприкасаются в сочном, самом сладком на свете поцелуе.
 Не было даже противно теперь, рот Спенсера сам по себе немного приоткрылся. Он выглядел задумчивым и увлеченным своими мыслями, в руках вертел апельсин со своего подноса и смотрел куда-то за плечо одноклассницы.
 Донна же в своих фантазиях уже основательно взялась за невыразительные припухлости на груди Сары, которые даже «буферами» сложно было назвать. Либо она не носила бюстгальтер, либо он был таким же дурацким и непривлекательным, как ее бабушкины панталоны. У нее была такая тоненькая и белая шея, смешные, оттопыренные уши, очень маленькие и тоже белые, в них даже не было сережек. 
 Донна представляла себе запах мыла и шампуня, потому что духами эта задротка тоже вряд ли пользовалась.
 «Вот это – уже лесбиянство», - подумала она, опять отводя взгляд Спенсера и моргая. Спенсер машинально чистил апельсин, пытаясь подцепить и содрать кожуру короткими ногтями, морщась и чуть прищурившись, чтобы сок не брызнул в глаза.
 «Я лесбиянка? Это ведь не его мысли. Спенсер-младший там, вроде, притих, у него все под контролем. Почему это меня-то так прет? Я бы не думала так, будь я сейчас, как раньше. Представить только – четырехглазая Квигл обнимает меня, и мы сюсюкаемся. И что? Тремся сиськами, копаемся друг у друга где можно, и где не нужно, лижемся? Гадость. Нет, правда гадость. Тогда почему сейчас это не его дурацкая туша ее хочет полапать, а я? Может, потому что если на Спенсе она бы повисла, это было бы даже неплохо?.. Ну он прямо вешалка, на нем что угодно будет удачно смотреться. Ну, если только оно не жирное. Наверное, нам с младшим надо все-таки пристроиться к кому-нибудь… не уверена, что Квигл – лучший вариант. Она же настолько задроченная, что там полгода-год уйдет только на сиськи полапать. Надо было к Миранде подойти, откуда же ей знать, что ей собралась присунуть бывшая подруга. Вот было бы смешно. Вечно она всем гнала, какая она богиня траха, вот и проверили бы заодно. 
 Спенсер трахался, значит, он не был девственником. Я – тем более. Но моего-то тела уже нет, так что… получается, если сейчас я пересплю с кем угодно, это все равно будет потерей «девственности»? Гадость какая. Так просто нечестно. Кто теряет девственность дважды, скажите мне? Если Спенсера поймают и отъездят где-нибудь в сарае, то он потеряет ее физически. То есть это я потеряю его физическую жопную честь. А если он, то есть я, присунет той же Миранде… то для тела-то его это не будет ничем новым, но вот для меня-то – о-го-го, мать вашу! Не думала я, что когда-нибудь буду изучать глубины чьей-то вагины, да еще собственным членом», - Донна гнусно захихикала над собственной полушуткой, но звучало хихиканье голосом Спенсера вполне прилично, даже обаятельно.
 Сара обратила внимание на звук, невольно подумав, что с ней что-то не так. Мало ли, вдруг на спину опять приклеили какую-нибудь табличку. Хотя Спенсер не мог ее увидеть, сидя лицом к лицу к заучке. 
 Неловкая пауза возникла, когда Донна, повизгивая, отсмеялась, а Спенсер перестал заикаться и вздыхать, поднял наконец взгляд, почувствовав, что на него кто-то пялится. 
 Сара мгновенно опустила взгляд обратно в учебник по истории.
 - Привет, Сара, - протянул Спенсер с долей издевки, давая понять, что взгляд заметил и воспринял на свой счет вполне определенно.
 «Боже, я же просто насквозь ее вижу. Что ты думаешь, Квигл? «О, господи Иисусе, Хилл со мной заговорил!» Да? Правда? Жесть».
 - Где твой обед? – не отставал Спенсер, и Сара наконец поняла, что ей не показалось. 
 Она неопределенно пожала плечами, то ли собираясь улыбнуться, то ли тут же запрещая себе это делать, подняв руку к шее, чтобы придержать ее, иначе голова нервно дергалась, и это выглядело страшно. 
 Донна испытывала что-то между отвращением и снисходительностью, представляя, что творилось в голове одноклассницы. А уж что творилось у нее в груди, где наверняка заходилось в истерике сердце, хотя Сара сама того не желала.
 Гормональный бунт – гадкая штука, особенно, когда так важно сохранять спокойствие в подобных ситуациях и выглядеть взрослой, уравновешенной. Незаинтересованной.
 «А думать вместо мозга начинает то, что у тебя там, в трусах, да, Квигл? Знакомое чувство. Ты как бы понимаешь, что перед тобой Хилл, что у него только что подружка сдохла при каких-то стремных обстоятельствах. Что вообще-то ты ходишь в церковь каждое воскресенье и собираешься получить стипендию за «чистоту тела и души» от церкви, и твои предки очень этим гордятся. Но твоя мохнатка посылает сигналы в твой мозг, и вот, трах-тибидох, ты уже прямо видишь, как вы жарко шпилитесь в подсобке с картами по географии на втором этаже. А потом ты одергиваешь юбку, суешь свои бабушкины панталоны в сумку, надеваешь очки, и вы страстно лижетесь на прощаньице. Я вижу тебя насквозь, Квигл».
 - Будешь? – Спенсер протянул на ладони две дольки от апельсина. 
 Сара окаменела, невольно вытаращив глаза и уставившись на предложенное. В голове у нее явно все смешалось, а короткие волоски «подшерстка» на голове встали дыбом, выбиваясь из аккуратной вроде бы косы.
 «Бугага, Квигл, сделай это. Ты же хочешь. Как ты можешь отказаться? Ты же у нас не хамка, это во-первых, а во-вторых, ты очень-очень хочешь показать ему, как тебе плевать. И уж конечно ты хочешь, чтобы он решил, будто жуткая вонь его тестостерона не валит тебя. Ну? Покажи ему, какая ты бесполая, и как тебе начхать на то, что у него там под одеждой».
 Сара будто слышала эти провокации и протянула руку, чтобы взять одну дольку, стараясь не прикоснуться к чужой ладони вообще. Спенсер ей незаметно почти шевельнул, и пальцами Сара все же провела по его ладони. Рука дрожала, а потом сжала дольку, испачкав пальцы в соке.
 - Спасибо, - нервно пожала она плечами, при этом кивнув, и это тоже выглядело диковато. Донна умилилась, Спенсер руку убрал, стряхнув все дольки на поднос и не став их есть вообще. 
 Сара чуть не подавилась от этого, застыв с поднятой к губам рукой и долькой во рту.
 - Готовься, Квигл. Скоро экзамены, - посоветовала Донна, еле сдерживая садистское «о-хо-хо» и изо всех сил не позволяя мышцам лица Спенсера выдать веселье.
 Донне на самом деле тоже не мешало бы подготовиться к экзаменам, но это было так же бесполезно, как учить хомяка разговаривать. Он же все равно не попугай, толку не будет, так зачем тратить время и нервы.
 Спенсер встал, взяв свой поднос, и отправился к стеклянным дверям в сам школьный буфет, так и не заметив, что взгляд, устремленный на него изначально, принадлежал вовсе не Саре, сидевшей напротив. 
 Ноа воткнул вилку в липкий желтый шар, который назывался «макароны с сыром» в их столовой, попытался отломить кусок, но не получилось, и он начал трясти вилку над тарелкой просто с остервенением. Морщился он не от недовольства обедом, а от горького чувства собственной ничтожности. В конечном итоге он замер, сжимая вилку в кулаке, и уставился Спенсеру вслед, между лопаток, сверля его спину взглядом, сверкая глазами, будто это что-то могло поменять.
 Шар отклеился наконец и с грохотом упал на тарелку, брызнув сыром Ноа в лицо, оставив каплю на щеке.
 Он отвел взгляд в сторону парковки, шмыгнул носом, не зная даже, что сосуды в глазах у него расширились и сделали белки розовыми. Не заметил, как завороженно на него пялился Даг из-за стола возле самого фонтана. Он комкал салфетку, которой смачно вытер рожу, вымазанную за секунду до этого кетчупом, а потом уставился остекленевшими глазами на младшего брата покойницы, которая ему когда-то отказала.
 У них было действительно много общего, что касалось внешности. Вот только Ноа вел себя именно так, как Дагу хотелось бы, чтобы вела себя Донна. Но она всегда только глумилась, смеялась ему в лицо и откровенно говорила, что он не ее уровня. Слишком тупой и ограниченный.
 Нервный братец же ее был порой таким манерным, что это казалось странным. Не был ли он каким-нибудь… геем? Даг никогда не видел, чтобы младший Нельсон балдел от спорта и проявлял себя в нем хоть как-то. Вчера же Спенсер вообще его чуть не убил мячами.
 Даг почувствовал повод подкатить к брату Донны и просиял, как-то странно осклабившись. Можно было просто сыграть в хорошего и плохого копа.
 В хорошего и плохого бывшего Донны. Спенсер и так заслужил оплеуху, но раз уж кидаться на него было для репутации дороже, то можно было просто выставить его ублюдком, что было немного сложнее, но гораздо интереснее и дальновиднее.

Глава 8
 Второго такого шанса могло и не представиться, Ноа это понимал, стараясь не пялиться на бывшего своей покойной сестры, но взгляд все равно поднимался от бежевого ковра в комнате и упирался в спину Спенсера. Он расслабленно прогуливался по комнате с расправленной постелью, покосившись на нее всего раз, будто что-то вспоминая.
 «Думает, как они тут трахались», - поставил мысленно диагноз Ноа, стискивая зубы и тараща глаза, снова уставившись в пол, сжал губы, потер их друг о друга, панически думая, что ему делать. 
 Выкинуть сумасшедшие мысли из головы? Или уже озаботиться тем, что у него остается катастрофически мало времени, чтобы что-то провернуть, раз уж возможность все же представилась, и она действительно может оказаться последней?
 Было страшно, было стыдно, в общем – стремно, но еще страшнее казалось упустить момент. В голову настойчиво лезли какие-то странные картинки со Спенсером и Донной, которые обжимались на этой кровати когда-то. Откуда же Спенсеру было знать, что теперь тут спал младший брат его бывшей, и что это из-за него кровать расправлена, а не осталась такой еще с «того дня».
 Картинки быстро сменились на те, что Ноа обычно прокручивал в голове перед сном последние дни. Потом промелькнули кадры с обеда посреди сегодняшнего учебного дня. Эта чокнутая, четырехглазая девственница, которую Спенсер явно пытался разговорить.
 «Зачем ему это вообще? Она же ужасная. Я не говорю, что я круче, но она совсем ужасная, как он может после Донны пытаться закрутить с такой? Это будет просто по-хамски по отношению к Донне…»
 Он стоял возле стенки шкафа, спиной к закрытой двери спальни, держал себя за локти, крепко сжав руки и чувствуя, как у него от волнения вспотели ладони.
 Сладкий запах комнаты, постепенно выветривающийся аромат волос и кожи Донны, еле уловимый запах шампуня и мыла, которыми пользовался сам Ноа, резкий запах одеколона Спенсера. Он остановился возле ноутбука Донны, оставшегося на столике, где разбросано было много чего – от косметики до карманных книг каких-то иностранных авторов.
 Ноа так и не смог включить ноутбук сестры, потому что понятия не имел, что она могла поставить в качестве пароля. Он перепробовал все, что приходило в голову, он провел за этим делом не один час, копаясь у нее в комнате, выдвигая ящики и выбрасывая из них свернутые шариками пары носков, белье и прочие мелочи. У него самого пароль от ноутбука был написан на узкой полоске бумаги и приклеен скотчем на дно ящика с обувью. Туда в принципе никто не мог залезть, поэтому он думал, что сестра делала так же, но это оказалось не так. Он ползал на спине по всему полу в комнате, заглядывая под кровать, под столы и стулья, даже кресло перевернул, но и там ничего такого не было. 
 Что Спенсер собирался делать с этим бесполезным грузом? Вряд ли Донна настолько его любила, что доверила пароль от своего компьютера, это было даже интимнее, чем попросить его, например, сходить в супермаркет за коробочкой тампонов.
 Ноа подумал, что иногда его сравнения были немного странными, но быстро очнулся, увидев, что Спенсер начал выдвигать ящики в поисках провода от ноутбука.
 - Ты реально собираешься его забрать? – не удержался младший и теперь единственный ребенок Нельсонов.
 - Да, ты не поверишь, я реально собираюсь его забрать, - захрипев сначала, но потом откашлявшись, ответил ему бывший Донны.
 - Ты знаешь пароль? – Ноа не мог не спросить, вложив в это столько иронии, сколько смог.
 Спенсер, как ему показалось, на мгновение задумался о чем-то, глядя в зеркальную стенку столика, с которого ноутбук забирал.
 - Нет, не знаю. А ты?
 - Вот и я не знаю. Что ты с ним собираешься делать – непонятно.
 - Значит, я что-нибудь придумаю, - Спенсер пожал плечами.
 - Если ты просто хочешь бесплатный ноутбук, проще купить новый, чем переустанавливать этот. 
 «Но не настолько же ты мелочный, правда?» - с какой-то почти надеждой спросил у него мысленно Ноа. Не очень хотелось верить в то, что парень, практически отвечавший его стандартам и ставший воплощением эталона, повел бы себя, как нищий ублюдок, обворовывавший мертвую подружку. Да еще и бывшую. Он же бросил ее перед смертью. 
 «Да ты прямо мародер», - хихикнул Ноа на секунду. Потом он задумался над тем, законными ли были его собственные действия, ведь ноутбук ему не принадлежал, как и его содержимое. Что, если Донна хранила там интимные фотографии или что-то, что не хотела бы предать огласке? Ведь недаром она поставила пароль, который невозможно было угадать, даже неплохо зная ее. Что, если Спенсеру удастся его взломать, угадать, подобрать, и он увидит, да еще распространит что-то, что будет оскорблять честь покойной сестры?..
 Ноа пробрал холодный пот, и глаза у него немного округлились от испуга.
 С другой стороны, Донна была уже мертва. Это значило, что все, принадлежавшее ей раньше и по-прежнему находившееся в доме Нельсонов, теперь принадлежало ее семье. Ноа был ее братом, таким же законным владельцем содержимого дома, как и их родители. 
 Он имел право распоряжаться вещами, которые в доме остались после смерти сестры.
 «Но, блин, ноут запаролен, он же не мой, его вообще лучше бы выбросить, сжечь, сломать, не знаю», - мучился он совестью.
 - А зачем он тебе, если честно?
 - Не твое дело, - хмыкнул Спенсер как-то поверхностно. Раньше он так не делал, насколько Ноа мог судить, изучая бывшего сестры исподтишка, просто наблюдая за его поведением. Спенсер Хилл вообще был довольно серьезным парнем, спокойным, даже туговатым в плане ума, обидчивым и мстительным. Донна над этими его чертами вечно смеялась, но как-то беззлобно. Достаточно заразительно, чтобы сам Спенсер на это не обижался, а воспринимал, как особую форму любви к нему.
 - Тогда я его тебе не отдам, думаю. Вообще, это ее личные вещи, я не хочу, чтобы мне потом доста…
 - Не нервничай, ничего такого противозаконного я делать не собираюсь, - Спенсер пожал плечами, заталкивая ноутбук в сумку, вытащенную из сундука в подножье кровати, поставил ее в кресло и посмотрел по сторонам, будто выбирая, что еще забрать.
 «Интересно, этот маленький уродец еще не нашел мой дневник?..» - подумала Донна, и Спенсер прищурился как-то загадочно. Донна подавила желание покоситься в сторону брата, будто прилипшего к стене и уже заколебавшего своим присутствием, каким-то неустанным и раздражающим контролем ситуации. Полезть в тайник, где еще должны были остаться шоколадки, и лежал сам дневник, при Ноа было просто невозможным. Если пароль от ноута, на котором Донна чуть не выдала себя, она еще и могла сообщить Спенсеру, то уж про расположение личного дневника не сказала бы точно.
 «Вот дерьмо», - подумала она, со злостью выдвигая ящики столика с зеркалом, и Спенсер со своей силой в руках чуть не оторвал к черту маленькие декоративные ручки этих ящиков. 
 «Нет, ну нафига ему ее наклейки и прочее барахло?..» - подумал Ноа, морщась в полнейшем недоумении. Мешать он не стал, да и не очень ему хотелось мешать, в голову опять полезли мысли о том, что вот он, Спенсер Хилл, собственной персоной в его комнате. Да, теперь эта комната могла считаться его собственной, она уже не принадлежала Донне. 
 Возможно, это последний раз, когда Спенсер здесь находится по доброй воле. В конце концов раньше его звала Донна, потом он привык, как собака, которую приручили, и начал приходить сам. Теперь он пришел чисто за тем, чтобы забрать вещи «на память», как он сказал. Больше он не придет, ведь Донны нет, на память он уже все забрал, позвать его некому.
 Он не пойдет, если его позовет Ноа. Зачем ему это?
 «Действительно, подумаешь, какой-то мелкий чмошник типа меня, позовет его к себе домой. В комнату, где жила его бывшая. Которая умерла. Восхитительно. Он прямо побежит сюда, закинув язык на плечо от нетерпения».
 Донна с раздражением подумала о том, что ее брат слишком шумно дышит. 
 «Не помню, чтобы у него была астма. Это все потому, что он постоянно сидит дома, если бы хоть иногда выходил, не был бы таким хлюпиком».
 Спенсер засунул в ухо наушник, свисавший из ворота его футболки, и застегнул рюкзак, забитый до отказа мелочами из комнаты. Он явно собирался закинуть лямку на плечо, а потом непременно взял бы за ручку сумку с ноутбуком и отправился на выход. Тогда Ноа пришлось бы оторваться от стенки шкафа, уступая дорогу к двери, повернуть задвижку, которую он незаметно закрыл, когда они вошли, и выпустить Спенсера из комнаты. 
 Он это понимал, прекрасно представлял, что это случится буквально через несколько секунд, и теперь комната ему виделась маленьким раем, даже фантазией, в которой возможным стало все. Это уже была не ночь, когда он лежал в постели мертвой сестры и мечтал о том, как обнимался бы с ее бывшим бойфрендом. Это был день, это было «здесь и сейчас», бывший его сестры стоял в метре от него, и чтобы преодолеть расстояние нужен был только шаг.
 Тонна решимости не в счет, потому что ее у Ноа не было и в обычное-то время, не то что в такие неоднозначные моменты. У него внутри все просто переворачивалось, было страшно до одури, но по нему не было заметно, как целый мир самоуважения крушился в голове из-за жуткого желания заполучить то, о чем он мечтал.
 Не хотелось довольствоваться тем, что он с легкостью мог получить и так. Он понимал, что не останется девственником, задротом и лохом навечно, не останется неудачником, скрывающим свою ориентацию, навсегда. Когда-нибудь он кому-нибудь понравится, они начнут встречаться, потому что будет очень хотеться секса, и не окажется причин сопротивляться. Но если он не сделает этого сейчас, он будет всю жизнь вспоминать, как упустил чертову возможность. 
 Кровь прилила к голове, и помимо жуткого румянца неровными пятнами на щеках вызвала жар в глазах. Ноа в красках представил себе, как будет спать с кем-то, а может, даже и не с одним человеком, и как каждый раз будет вспоминать этот день, эту дурацкую комнату, где жила его сестра, Спенсера и то, как позволил ему уйти, хотя у него были несколько секунд попытаться.
 Они были, и он это отчетливо понимал, глядя на спокойный профиль бывшего Донны, который чуть заметно качал головой под музыку в своем наушнике.
 «Блин, я об этом пожалею. Я об этом пожалею вот прямо сейчас, я буду в припадке биться и орать, я не пойду в школу, он пошлет меня нахер, он опозорит меня перед всеми, как только вылетит из нашего дома, он отправит кучу сообщений, он позвонит кому-нибудь, и все узнают, и я буду так жалеть, так адски жалеть, что буду на коленях умолять предков перевести меня в другую школу или вообще купить билет на другой конец света, в город, где по полгода полярная ночь. Но если я буду думать о том, что у меня был шанс, а я его просрал, всю жизнь, я чокнусь, у меня просто башня поедет. Я буду жалеть гораздо сильнее. Ну, а если не сильнее, то гораздо дольше. Лучше пожалеть раз и очень сильно, чем постоянно и…»
 Донна решила, что об изъятии дневника из тайника можно было забыть до поры до времени или даже насовсем. Либо придется вернуться сюда еще раз под каким-нибудь предлогом, либо лучше перестать об этом думать и переживать, что братец найдет его и прочитает. Конечно, там не было ничего такого кошмарного или пошлого, но все равно гадко пахла мысль о том, что потные ручонки мелкого онаниста доберутся до ее живописаний секса с бывшим. 
 - Вроде бы все. Ну, я… черт! Да… да блин!! Да что за херня?! – Донна заорала, а прозвучал возглас Спенсера, вытаращившего от испуга и неожиданности, от отвращения и шока глаза. Он шарахнулся назад, сначала просто попытавшись отпихнуть Ноа, а потом с силой оттолкнув, так что тот отшатнулся, еле удержавшись на ногах.
 Спенсер прикрывал рот рукой, вытирая губы тыльной стороной ладони, Ноа же пялился на него в ужасе, наоборот, не торопясь закрыть рот или просто сделать вид, что ничего такого не было. Он в последний момент не дал Спенсеру сказать «я ухожу», просто шагнул к нему, а бывший Донны как раз удачно повернулся к двери, и Ноа повис на нем на секунду, схватив обеими руками за лицо, прижав ладони к щекам и встав на цыпочки, чтобы прижаться губами к его губам. Он прекрасно знал, что ничем хорошим это не закончится, поэтому не удивился, когда Спенсер попытался его не очень резко оттолкнуть, взяв за плечи. Он почти не шелохнулся от этого толчка, вцепившись в чужую футболку и случайно выдернув у Спенсера из уха наушник. 
 Со второго толчка, больше напоминавшего удар в грудь обеими руками, он наконец отцепился, так что на губах осталась нитка слюны, и увидел, как бывший Донны с отвращением вытер рот, еще и лизнув свою кисть, будто пытался с языка стереть остатки слюны, которой там быть даже не могло. Ноа просто поцеловал его, прикоснувшись только губами, но отвращения в ответ увидел столько, будто голым набросился и попытался изнасиловать.
 «А никто и не говорил, что будет приятно», - напомнил он себе, все еще в шоке от самого себя, от того, что все-таки решился на подобное.
 - Больной псих, - выдал Спенсер наконец, дернув верхней губой и таращась на него каким-то непонятным взглядом. В этом была гадливость, в этом было удивление, но почему-то удивления было гораздо больше, чем гадливости, которую Ноа ожидал увидеть в гораздо больших пропорциях. В конце концов, он повис на нормальном парне, на том, кто с ума сходил, если случайно видел, как у одноклассницы задралась юбка в складочку. 
 Вот только удивления было действительно больше в этом взгляде, и он не мог понять, почему. Разве Спенсер не видел, какой он? Как он выглядел? Как он старался немного походить на сестру, как он избегал занятий спортом и вообще мужского общества, особенно, в раздевалке до и после физкультуры? Если бы в их школе был нормальный душ, который не чинили восемь месяцев в году, он бы просто проклял походы на физкультуру, вынужденный раздеваться догола при одноклассниках и даже старшеклассниках.
 «Неужели по мне так незаметно, что я могу что-то такое отмочить?»
 Ноа стало даже стыдно, а не только обидно. Стыдно за то, что он вроде как… разочаровал бывшего Донны? 
 «Он что, был обо мне лучшего мнения?.. Что это вообще значит?!» - думал он в панике, но стоило Спенсеру взять рюкзак, сумку с ноутбуком и шагнуть к двери, как Ноа резко отступил назад и прижался к этой двери спиной.
 «Какого… какого хрена?!» - Донна завелась, еще не в силах что-либо осознанно подумать, решив разобраться с этим потом, уже дома у Хиллов, то есть как бы «у себя дома».
 «С каких пор я считаю их дом своим?! Это – мой дом, а это – мой придурочный брат, а еще… фу! Мать твою, фу!!!» 
 Ее тошнило, то есть Спенсера тошнило, судя по тому, как мерзкий комок подкатил к горлу, и Донна мигом представила, как разорвет психику ее братца, оказавшегося насквозь голубым, если после его слюнявого поцелуя Спенсер вывернется наизнанку прямо перед ним. Может, даже немного забрызгает его кеды, но ковер-то точно придется чистить.
 «Гы-гы-гы», - подумала Донна злорадно. Ее охватило желание отомстить, отомстить просто за все сразу. Младший брат плюнул в ее душу, которая была очень даже жива вопреки его представлениям. 
 «Ты думал, раз я умерла, можно что угодно делать, да?.. В моей комнате? Сосаться с моим парнем?! С моим парнем?!! Да, он мой бывший, да, я его бросила, но нет, он не педик! А если бы он был, то что?.. Нет, Спенсер не гей, но ведь я знаю, что ты рассчитывал, что есть хоть один малюсенький шанс, что каким-то волшебным, сука, образом, он вдруг втянется и захочет тебя, что ли?! Тебя?!! Маленький дегенерат… в моей же комнате… с моим же парнем… да как тебе просто совести хватило… да что ты смотришь на меня так?! Ах, да, ты же смотришь не на меня, а на него. Что ты смотришь на него так?! Ты думаешь, как тебе плохо?! Как хреново он себя повел, да?! Да он мог повести себя еще хуже, уродец! Он мог тебе так врезать, что просто… просто искры бы из глаз… но ты-то надеялся, что вот, вот она, кровать. Моя кровать! И что вы на нее так волшебно… о, господи, меня сейчас вырвет. Как тебе это понравится, говнюк?! Ммм, надеюсь, это сделает из тебя импотента, хотя, зачем тебе член, ты же чертова шлюха со своим бесполезным стручком! Он у тебя еще не отвалился от постоянного передергивания?!» - билось ее сознание в настоящем бешенстве.
 - Отвали от двери, - попросил Спенсер сквозь зубы, и Ноа чуть не физически почувствовал вибрации в воздухе, которые создавало не самое восторженное настроение бывшего сестры.
 - Не хочется, - тупо ответил он, отведя на секунду взгляд и надежно прижавшись к двери спиной, убрав руки назад и вцепившись в дверную ручку, будто это помогло бы удержать Спенсера в комнате.
 Да, это была хреновая идея.
 Но все и так было уже очень хреново, поэтому Ноа сомневался, что ему еще было, что терять. Что Спенсер ему сделает? Ударит? Не изнасилует точно, так что еще одна больная фантазия не сбылась. В окно выпрыгнет? Пусть валит. Но через дверь он не выйдет точно, пока Ноа не решит, что с него достаточно.
 «Ну, хоть какая-то власть в этом долбанном доме у меня же должна быть?» - сам себя подбодрил он риторическим вопросом.
 - Ты издеваешься?.. – Спенсер спросил почти искренне, уже зная ответ. Отчаяние во взгляде Ноа и так было заметно. – Отвали от двери, выпусти меня отсюда, долбанный гомик!
 - Нет, - Ноа покачал головой истерично, поджал губы. – То есть я выпущу. Но не сейчас. Ну, скоро.
 Спенсер закрыл глаза, тоже поджав губы, будто сдерживая желание заорать, как припадочный, в дикой ярости. Он поставил сумку с ноутбуком на кровать, и она тут же упала на смятое покрывало.
 У Ноа чуть сердце не остановилось, когда он увидел, как практически парень его мечты шагнул к нему с закрытыми глазами, но не схватил за горло, попытавшись придушить к черту со зла, а просто стиснул пальцами его челюсть, заставив немного задрать подбородок. Он даже чувствовал его дыхание, запах, оставшийся от жвачки, которую Спенсер выплюнул перед их домом на клумбу. Вкус этой жвачки остался и у него на губах, но облизнуться Ноа как-то не решался именно сейчас. Он тоже закрыл глаза и выглядел расслабленным, просто томящимся от возбуждения, хотя на самом деле был на грани нервного срыва, и внутри у него все перекрутилось, перевернулось, завязалось в тысячу узлов, причиняя жуткую боль.
 Донну тошнило, но руки Спенсера не дрожали, даже голос был ровным, а в голове все просто горело, давило на лоб изнутри, и хотелось поскорее выдать все гадости, которые она приготовила специально для брата, который растоптал ее память прямо в ее комнате, прикоснувшись к ее парню. Но такие слова стоили того, чтобы произнести их медленно, с выражением, как и эффект, который они должны были произвести. 
 Было жутко противно, но страх, с которым Ноа замер, закрыв глаза, из-под ресниц которых уже просачивались слезы, только подстегивал. Донне передавался трепет, с которым ее брат невольно наслаждался секундами, предшествовавшими самому мерзкому моменту в его жизни. Она чувствовала, как будто в собственных руках, которые ей даже не принадлежали, держала чью-то душу, чьи-то чувства, наверное, даже влюбленность. 
 На секунду она засомневалась, стоило ли говорить то, что она собиралась сказать, но отступить было бы глупо, ведь Спенсер к ее брату уже, можно считать, прикоснулся. Не просто же так, да и далеко не с целью поцеловать, конечно.
 Спенсер, ненадолго открывший глаза, чтобы посмотреть, какой эффект произвели его касания, снова зажмурился, чтобы не было так отвратительно смотреть на того, к кому Донна никогда не прикасалась подобным образом.
 Ноа же задержал дыхание, шмыгнув уже заложенным от выступивших слез носом, когда кончиком носа Спенсер провел по его щеке, выдохнул очень горячо и зашептал ему в ухо:
 - Ты сейчас возьмешь и отвалишь нахер от двери, не вынуждая меня разбить твою стремную рожу, долбанный ты педик, понятно?.. И не надо меня шантажировать, что если я тебе врежу, ты позовешь на помощь. Все в школе и так заметили, какой ты пидрила, так что вряд ли кто-нибудь поверит, что это реально я к тебе тут приставал. Ты только опозоришься, маленькое чмо, понимаешь?.. А так у тебя есть шанс просто прикинуться, что тебя нет и никогда не было, и тогда я никому, возможно, не расскажу. А насчет этого… я надеюсь, ты не прыгнешь под поезд следом за своей сестренкой, которую ты не очень-то и любил, смотрю… но ты настолько мерзкий, что тебя бить противно. Да даже убить бы противно было, потому что спермой за километр несет, и по роже твоей видно, какой ты грязный мудила, и что ты делаешь по ночам, ага? Трахать тебя станет только больной извращенец, да и то, с отвращением, и если у него хреновое зрение. И слух. Голос у тебя тоже омерзительный, не могу представить себе, чтобы кто-то даже за деньги это терпел. Тебе остается разве что в шлюхи пойти после школы, если ты ее закончишь без помощи своих богатеньких предков, конечно. Да и то, вряд ли тебя кто-нибудь купит. Лучше в арбузе дырку сделать и ее трахать. Фу, блин… - Спенсер повысил голос, хотя до этого только шептал на грани просто выдохов, а не звука. Он отпихнул Ноа, будто случайно приложив его при этом головой о стенку шкафа, и дернул дверь за ручку. Ноа, зажмурившийся и уже поднявший к лицу руки, не видел, какая злоба появилась во взгляде бывшего Донны. 
 «Он еще и дверь закрыл. Маленький псих», - подумала сама Донна, рука Спенсера повернула задвижку, и Спенсер ушел, хлопнув дверью, забрав с собой заветный ноутбук и рюкзак с мелочами.
 Ноа сел на пол, поняв, что в кино не преувеличивали. Он так и съехал по стенке шкафа, о которую его приложили головой почти до звона в ушах, закрыл лицо руками, подтянув к груди колени и беззвучно задыхаясь от рыданий.
 Он ожидал и даже знал, что будет очень неприятно, обидно и, как банально выражались все в том же кино, «больно». Но он не знал, что все это будет настолько сильно резать его изнутри, что невозможным станет сдержать подвывания, вырвавшиеся из него через несколько секунд тихих судорог. Рот не закрывался, скривившись, Ноа сам слышал собственное заикание, жмурился, повалился на ковер, вцепившись в его длинный ворс руками. В этот раз он не наслаждался жалостью к себе. В этот раз он надеялся, что чем больше намочит слезами ковер, тем легче ему потом станет, но легче как-то не становилось. Все тело сотрясала мелкая дрожь, и боль никуда не уходила, а будущее виделось сплошным дерьмом. Ему и правда хотелось прыгнуть под поезд, чтобы присоединиться к преданной им только что сестре и вымаливать у нее прощение всю оставшуюся вечность в аду для самоубийц.
 Он думал, что не должен был этого делать, и полученный «урок жизни» стал вполне логичным наказанием за своеобразное предательство. Но и от этого не становилось легче. Он даже не в силах был ненавидеть Спенсера, он ненавидел только себя, а мгновения, которые длились, пока Спенсер к нему прикасался, запомнились, как сказка.

Глава 9
 Все было как-то неправильно, и как бы Донна ни пыталась убедить себя в том, что поступила соответственно логике и справедливости, в глубине души оставалось мерзкое чувство презрения к себе.
 Она себя винила за то, что сделанное и сказанное брату очень противоречило ее же собственной шкале справедливости.
 Она себя презирала за то, что сделала что-то, что заставило ее себя винить. 
 Она даже презирала себя за то, что себя презирала, и это был замкнутый круг. Прекратить винить себя не получалось, и от этого было тяжелее, чем хотелось бы. От того, что было тяжело, было противно. И от того, что было противно, было противно в квадрате, так что спать просто не получалось, и до самого утра глазами Спенсера Донна пялилась в потолок его комнаты. Своей новой комнаты, которую уже перестала воспринимать, как чужую. По крайней мере она знала, что если бы вдруг вернулась после школы домой к Хиллам, и в комнате Спенсера обнаружила бы каких-то непрошенных гостей, она заорала бы: «Какого хрена вы делаете в моей комнате», а вовсе не «Какого хрена вы делаете в комнате Спенсера».
 С каждым днем проблем прибавлялось, и на плечи фигурально давил постоянный вопрос «Кто я?» так что не было никаких сил впутываться еще и в проблемы с братом, но Донна так не могла.
 «Я не тяжеловоз, я не обязана взваливать на себя всю его хрень. Правда? Правда же? Я не обязана. Но это было тупо, это было просто что-то не то… если бы я была собой, то есть Спенсер был бы собой, он сам в этом теле, то он бы точно не сказал Ноа ничего такого. Блин, да, он бы психанул. Может быть. Хотя Спенс тупицей тем еще был, так что, может, не сразу бы и дошло, что происходит. Ноа не дурак на самом деле, он и рассчитывал на то, что Спенс – тормоз, что он не сразу отреагирует, что поведется…
 Да, на пару минут он бы точно повелся. Жалел бы потом жутко, но Спенс добрый, мухи не обидит. Насчет меня – это было просто исключение из правил, я его довела и спровоцировала. Не надо все же было торчать на перроне. В общем, вполне могло случиться и так, что они бы… но если нет, то максимум, что Спенс бы сделал, это дал ему в глаз или в нос, куда бы попал. Ну, кулаком, подумаешь. Фингал пройдет, Ноа не будет больше лезть, а может, и будет, но осторожнее. Не знаю, насколько ему приспичило завалить моего бывшего, но если очень сильно, то он бы не сдался, я его знаю. Еще бы. Закрыть дверь и рискнуть повиснуть на ком-то, кто может тебя покалечить… 
 Но Спенс бы ни за что не стал говорить ему все это. Господи, да он просто не заинтересован в том, кем станет мой полоумный брат в будущем – шлюхой или бухгалтером, какое ему дело? Он бы даже не задумался об этом. Тем более, он никогда не принюхивался к нему, они ближе, чем на три метра, друг к другу и не подходили-то никогда, зачем? Да я сама понятия не имею, несет от этого задрота спермой или нет, это же просто слова, ну. Все знают, чем можно задеть, вот я и сказала, что в голову пришло.
 А если он теперь покончит с собой? А если он реально будет думать, что он убогий, и его сможет вокруг хрена обвести любой мудак? Гейство не лечится, я не тупая, он не станет внезапно обычным, но если он будет думать, что какой-то ублюдок, типа Спенса, слишком хорош для него… а это далеко не так… черт. Черт, ну что я за дерьмо?! Ну, давай, тупая овца, скажи еще, что если бы у него был парень, а потом твой братец сдох, а ты бы запала на его бывшего, ты бы совершенно ничего не попыталась сделать, чтобы его на себя уложить! Скажи это самой себе, давай! Ты бы не показала ему ни разу сиськи, не начала бы уговаривать, что вы так похожи, что он практически не заметит разницы! Признайся, тебя бы мало волновало, что он крутил с твоим мертвым братцем. Да, жалко его, но его не вернуть, а вы – вот, вдвоем, здесь и сейчас, он тебе нравится, у него никого нет, почему не сделать это? Ты сама говорила Ноа, чтобы он делал то, что ему хочется, чтобы не жалеть потом».
 Спенсер сел на кровати, заметив, что небо за окном стало светлеть с каждой минутой, закрыл лицо руками, потер глаза.
 «Ладно, неважно. Я не тяжеловоз, но осел-самоубийца, я сделала херню, я разгребу херню. Больше я ничего не буду делать. Не представляю, как именно можно объяснить то, что сказано спокойным тоном… если бы я еще проорала это ему в лицо или врезала ему, можно было бы сказать, что это был шок, состояние… аффекта? Но я же спокойно сказала, блин... ладно, тупая корова. Вставай и делай вид, что все нормально. Хлебни кофе».
 Ноа вообще не хотелось идти в школу, он и в зеркало-то с утра смотреть не хотел, чтобы не увидеть там, во что превратились его глаза, да и все лицо в общем, после нескольких часов истерики. С первого этажа мать не слышала этого шоу, отец не приходил, в доме царила убийственная тишина, и как черная туча нависала оскорбленная память сестры. Хотелось попеременно то закутаться в эту тучу, то отодвинуть ее, станцевать шаманский танец голым во дворе, чтобы пошел дождь наконец, ударила молния, а потом туча сгинула, оставив радугу. 
 «Можно и без радуги», - подумал Ноа, морщась и не в силах согнать с лица мученическое выражение. Все тело ломило, как будто прошлым вечером он разгружал вагоны, хотелось упасть и умереть. Не спать, потому что после истерики он сам не помнил, как заснул, а проснулся от будильника разбитым и морально раздавленным, с заложенным носом и опухшими глазами.
 В школу идти все же было нужно, он не собирался потом учиться с четырьмя сочинениями вместо двух, например, предпочитая просто появиться на уроках и ничего там не делать, чем объяснять, почему не появлялся.
 А что делать дома? Тонуть в собственном отчаянии? Смотреть фильмы все подряд, придирчиво выбирая подходящий? Подходящих фильмов в такие моменты нет, потому что комедии бесят, триллеры скучные, ужасы не вызывают ничего, кроме тошноты, а мелодрамы добивают окончательно. Нет подходящих книг, потому что от строчек, которые читаешь по несколько раз, силясь вникнуть в текст, начинает болеть голова, тянуть в сон, а все равно не спится.
 На улице оказалось гораздо холоднее, чем Ноа представлялось, и он даже порадовался, что взял первую попавшуюся толстовку. Она была еще и с капюшоном, так что дождь, который обещал пойти где-то после третьего урока, судя по цвету облаков, был ему не особо страшен.
 Да если бы и не было капюшона, зонта и возможности просто вызвать такси за счет отца, Ноа не сильно бы расстроился, попав под дождь. Вряд ли ему стало бы хуже, промокни он до трусов по дороге домой.
 В конце дорожки, за деревьями, которые нужно было обойти, чтобы попасть на дорогу, его ждал сюрприз. Не особо приятный при всей своей неожиданности.
 «И хрен ли мне сказать?!.. что бы я хотела услышать, скажи мне кто-то такую херню в лицо?.. О, я бы хотела услышать, что тот, кто сказал, сдох страшной смертью, и его тушу жрут уличные крысы. Но сдохнуть второй раз мне что-то не хочется, поэтому попробую по-другому. Может, сказать «доброе утро»? Представляю, какое оно доброе у него. Нет, что-то не то. Может, сказать, что нам надо поговорить?
 Слишком тупо и по-мужски как-то, потому что он точно ответит, что я ему уже все сказал, что хотел. Или нет? Еще так ехидненько ухмыльнется. Да он сейчас обрадуется, только если меня реально у него на глазах грузовик переедет.
 Ой, да зачем мне вообще ему что-то говорить сейчас? Он все равно не будет слушать, а чтобы слушал, надо, чтобы он не мог убежать, а мы идем по улице, и что, мне схватить его и пытаться заставить выслушать? Бред».
 Ноа потянул за шнурки капюшона зачем-то, пытаясь уравнять их по длине относительно друг друга, пожалел почему-то, что ходил в школу с сумкой, а не с рюкзаком, ведь тогда бы он смог натянуть и вторую лямку на плечо, чтобы рюкзак закрыл задницу, да и спину тоже. С открытыми же ему казалось, что он слишком уязвим, и что тупой бывший его мертвой сестрицы не просто тащится за ним следом, а просто пялится на него в упор. Он ведь теперь в курсе, что младший Нельсон – голубой, как Карибское море, он наверняка смотрит не просто в спину. 
 «Зачем он вообще приперся?.. Какого хрена он просто молча прется за мной?! Если он пришел, чтобы что-то сказать, то почему не говорит, а если не хочет разговаривать, то какого хрена пришел?!» - думал Ноа панически и раздраженно, ускоряя шаг, и вдруг понял, что прошел мимо остановки школьного автобуса.
 «Ладно, прогуляюсь», - решил он, надеясь, что уж Спенсер-то мимо остановки не пройдет, останется возле дорожного знака и скамейки. 
 Шаги за спиной никуда не исчезли, не затихли, потому что Хилл явно тащился за ним с тем же упрямством.
 «Он хочет меня избить? Долго же думал над этим. Нет, ну это логично, конечно, он имеет право. То есть по закону-то не имеет, но, наверное, желание вмазать мне по первое число вполне обосновано. Но почему не вчера? Ах, да, мы же были у меня дома. Но вряд ли ему это помешало бы, реши он реально двинуть мне. Так какого хрена, простите?.. У него замедленная реакция? Доходит спустя сутки? Так сутки-то не прошли еще».
 - Эй, ну ты долго еще будешь делать вид, что меня не видишь? – позвал его Спенсер, кашлянув в начале фразы, потому что с утра не говорил ни слова, и прозвучало это «Эй» как-то зловеще. – Я знаю, что ты весь обиженный, но мне есть, что тебе сказать, и если ты хочешь узнать, что это, подойди сюда. Если не хочешь – топай дальше, я больше не стану бегать за тобой. Сдался ты мне, еще навязываться. Мне не больше всех надо.
 «Как будто это мне больше всех надо слушать то, что ты там еще можешь сказать», - подумал Ноа, но все же остановился. «Подойти» он как-то не хотел, но повернулся, глядя Спенсеру под ноги, сунув руки в карманы и прикусив изнутри щеку. 
 Внутри все опять как-то задрожало, как прошлым вечером как раз перед словами, которые довели его до истерики и почти до желания повеситься. Было чувство, что сейчас с вероятностью пятьдесят на пятьдесят он мог услышать и что-то, что успокоит, и что-то, что сможет сделать еще хуже.
 «Мама дорогая, сколько гордости… ну, спасибо, что хоть не подбежал, правда, не такой уж ты жалкий педик», - подумала Донна, и Спенсер сам подошел к Ноа, чтобы никто даже случайно не услышал их разговор. На улице и так никого не было, но мало ли, вдруг кто-то прятался в кустах.
 Все было таким обычным, таким стандартным, только подозрительным, потому что все привыкли в таких сценах видеть на месте шестнадцатилетнего школьника какую-нибудь милую или не самую симпатичную девчонку. Уже это делало вид странным, а с точки зрения самого Ноа все было просто незабываемым и фееричным. Возможно, это был один из самых эпичных моментов в его жизни, не считая вчерашнего. От ситуации пахло возможностями, перспективами, будущим, но в то же время не было в ней ничего особенного. У него в голове проносились десятки вариантов того, что могло произойти, но все сводилось к тому, что сейчас Спенсер мог бы с ним не говорить, а целоваться. А что дальше? 
 «Что дальше? Что, на лавочке бы трахались? Чушь. Чушь и бред, так бывает только в кино. В смысле, поцелуи на улице бывают только в кино. Хотя секс на лавочке там тоже бывает, но это уже бессюжетное порно».
 Ноа по этой причине испытывал к себе легкое презрение за туповатые фантазии и иллюзии, которые до сих пор, даже после вчерашнего не мог развеять. Он не поднимал взгляд и голову тоже, опустив ее и разглядывая пыльную траву вдоль тротуара, где он переходил в лужайки перед каждым домом.
 Донне было не по себе, она видела перед собой брата, но таким не видела его раньше никогда. Он перед ней не мялся, не притворялся, что у него все под контролем. Не было причин притворяться перед ней, ведь он ничего от нее не хотел, ему незачем было скрывать что-то, поэтому он был естественным на все пятьсот, он никогда не опускал взгляд при ней, никогда не нервничал, казалось. Он был просто мелким задротом, мысли и жизнь которого ее мало волновали. Сейчас он был совсем не ее братом, он даже не был похож на того Ноа, которого она «знала», к образу которого привыкла.
 «Матерь божья, да кто-то всю ночь провыл», - подумала она, оценив полопавшиеся вокруг его глаз сосуды. Маленькие пятнышки крови явно расплылись под тонкой кожей, и выглядело это не то чтобы сексуально, откровенно говоря. 
 Она бы, например, покончила с собой скорее, чем вышла в таком виде на улицу, да еще повернулась бы к тому, кто стал причиной ее рыданий. Это был просто позор, и как Ноа хватало смелости показываться обидчику на глаза с таким лицом, Донне было недоступно. 
 Горло перехватила стальная перчатка, Донна не знала, что сказать, и Спенсер молчал, а Ноа что-то не торопился убегать или поторапливать тормозившего обидчика. Ему явно хотелось узнать, что же такого Спенсер хотел ему сказать. Так хотелось, что он готов был подождать. 
 «Или ему просто нравится рядом с ним стоять? Рядом со мной? Рядом с ним. Но я – это он. Я – это Спенсер. Спенсер – это я. Мое имя. Все, его больше не будет, когда кто-то говорит «Спенсер», они обращаются ко мне, и я должна отзываться. Нет больше моего тела, меня, мой паспорт недействителен, зато я обязана носить с собой школьную карточку с этим «Спенсер Хилл» и его адресом, номером страховки, датой рождения.
 Перед кем он сейчас стоит? Передо мной или перед тем, старым Спенсером? Ха-ха, очень смешно, «старый добрый Спенсер». Нет, серьезно, нет никакой Донны, Спенсер – это я. Если Спенсер изнасилует Сару Квигл, за решетку сяду именно я, и это будет мужская тюрьма. Да боже мой, насиловать-то тоже буду я, если посудить теоретически. Я не могу говорить о нем в третьем лице. Есть Спенсер Я, и есть старый Спенсер, которого знает этот маленький голубой онанист. Перед кем ты стоишь, задрот? Перед старым Спенсером? Я поздравляю тебя, его здесь нет, и он тебе не перезвонит, и он вообще уже никому не перезвонит, теперь тут только я. Почему я вообще так бешусь из-за того, что сделала? Это сделала не Донна, это сделал Спенсер, новый Спенсер, потому что Спенсер – это я. Не нравится – не общайтесь, не терпите, никто не заставляет. С какой стати я вообще думаю о том, как бы поступил старый Спенсер? Я – не он, так почему мне надо постоянно сравнивать свои поступки и его воображаемые поступки на моем месте? Он не на моем месте, это я – на его, как бы тупо и странно это ни выглядело».
 - Нервничаешь? – Спенсер хихикнул, догадываясь об этом, а то и просто читая по выражению лица и положению тела Ноа. – Я не собираюсь нахамить еще, я вчера уже все сказал. Я просто хотел сказать, что я надеюсь, что у тебя достаточно мозгов в башке, чтобы различать, что правда, а что – нет? Ты ведь не настолько тупица, чтобы тупо верить кому попало? Свое мнение есть или нет? Если тебе сказали, что ты стремная пидорская вонючка, тебе не надо в это сразу же верить и стреляться от отчаяния, да? Ты просто понюхай себя и проверь, вонючка ли ты. Посмотри в зеркало и проверь, стремный или не стремный, да? А то, что ты пидор, конечно, не вопрос, это мы уже выяснили. Но кто я такой, чтобы тебя в этом упрекать. Ты – пидор, а я люблю телок, ты же меня в этом не упрекаешь, да? А можешь упрекнуть. Я приму к сведению, может, соглашусь, а может, подумаю, что ты просто завистливое дерьмо, но у меня есть свое мнение по этому поводу. Понял?
 - Почему тебя вообще волнует, что я подумаю о том, что ты мне наговорил? – Ноа мрачно уточнил с нескрываемым раздражением и жутко сквозящей в словах ненавистью. Горячо ощущалась его невольная мечта о том, чтобы Спенсера переехала фура с газировкой, едущая в супермаркет. – Тебе какое дело, если я застрелюсь? Ну, или повешусь, стреляться мне нечем.
 Спенсер на мгновение задумался, глядя на него и пользуясь тем, что Ноа по-прежнему смотрел в землю.
 - Подумай. Может, мне просто стремно представлять себе, как ты следом за своей конченой сестрой сдохнешь из-за каких-то слов? Если бы это были не мои слова, мне бы плевать было, хоть ты в рабство продайся. Но это я тебе наговорил. Да, сгоряча. Да, ты меня выбесил. Я просто хочу быть уверенным, что сделал все, что считаю нужным, чтобы сказать тебе, что на этом жизнь не заканчивается. Кто я такой, чтобы верить мне и из-за моих сраных слов покончить с собой? 
 - Не хочется быть опять виноватым? – Ноа вздохнул и закатил глаза, обведя взглядом небо над головой Спенсера, даже на него самого не взглянув. То ли от неуверенности, то ли от ненависти. – Понятно. Я не собираюсь вешаться или стреляться из-за слов какого-то больного ублюдка, который сам себя не контролирует, а потом об этом жалеет. Думать учись, прежде чем что-то напороть кому-то в лицо, при этом зная, что ты даже не имеешь в виду то, что несешь. Тогда потом волноваться не придется, как бы не вздернулся кто из-за тебя, как бы тебя потом, бедненького, не затравили. У тебя-то мозги есть? – он не удержался и уколол, как получилось, отвернулся и пошел дальше по тротуару.
 «Ай. Как больно. Шутка. Ни разу. Могло быть гораздо тупее, так что я прямо даже не разочаровалась в тебе, маленький мудак. Топай-топай».